– Да вот, остановился, чтобы договориться с ребятами о следующей объездке. Конечно, почти все делает Дасти. Но мне нужно связаться с ним, чтобы сообщить Джону, как идут дела.

Джина подавила вздох.

– Вы счастливчик, если всегда знаете, как идут дела, мистер Саффолк. Хотела бы я сказать то же о себе!

Память развернула перед ней, словно комикс, картины вчерашнего треклятого ужина. Почему ей так больно? Ведь Джон честно объяснил ей, что к чему.

Между ними ничего не было и быть не может – откровеннее некуда.

– Простите, мистер Саффолк. Мне надо идти, да и вам, наверно, тоже. Передайте привет Джону, когда его увидите.

Она поспешила дальше по поселку к импровизированной танцплощадке, где понемногу собирались танцоры. Ее прихода с нетерпением ждал Тимбо.

– Эй, Джина! – без предисловий начал он, – помнишь, ты просила нас выяснить у стариков, знают ли они легенды, которые мы может использовать в спектакле и в танцах для выступления? Кажется, я кое-что нашел.

Его глаза блестели, и Джина почувствовала, как в ней, откликаясь, растет радостное возбуждение.

– Отлично, Тимбо, что это?

Вместо ответа юноша обхватил сильными пальцами ее запястье и повел вниз по холму к маленькой хижине, стоявшей особняком. Остановившись у двери, он приложил палец к губам.

– Ничего не говори, только слушай. И не задавай вопросов – она очень, очень старая, старше гор, говорят, она была женщиной первого Иоганна.

Джина ахнула.

– Первого Иоганна? Тимбо, это невозможно, тогда ей должно быть больше ста лет…

– Тс-с-с! – Снова прижав палец к губам, Тимбо поманил девушку в хижину.

Внутри, в темноте, в окружении ярких бликов сидела, скрестив ноги на циновке посреди земляного пола, древняя старуха. Солнечные лучи проникали сквозь щели в крыше, дробились на кружившихся вверх и вниз пылинках и плясали вокруг ореола снежно-белых волос, обрамлявших иссиня-черное лицо; его нельзя было назвать просто морщинистым, морщины, более глубокие, чем само время, были словно бы выгравированы на нем, придавая ему форму. Над беззубым, впалым ртом невидяще глядели глаза – два яблока, полных молока; крошечные сморщенные ручки лежали на коленях, как крабы.

Юноша опустился перед старой женщиной на колени, поднял одну ее руку, провел ею по своему лицу, чтобы она узнала его, и внятно сказал:

– Я Тимбо, бабушка. Я привел девушку. Расскажи ей свою легенду.

Старуха, будто только и ждавшая этих слов, заговорила монотонно, нараспев.

– Отец Всех Вещей создал людей черных, создал людей белых, создал женщин им под стать. Давным-давно у первого Иоганна была здесь своя женщина, белая женщина из его страны, а у черных мужчин были свои.

Джина громко вздохнула. Тимбо предостерегающе посмотрел на нее.

– Иоганн пришел брать, – продолжала старуха. – Все, что есть у людей, он взял. Взял землю, взял кенгуру, которых они ели, чтобы жить, взял источник. Но хотел еще. Увидел жену вождя племени и захотел ее тоже.

Ничто не нарушало тишину. Старый голос шелестел:

– Он хотел ее и пришел за ней. Пришел в буш, соблазнил ее, и она ушла с ним. Она думала, что имеет его в тайне, что он хорош для всех в племени. Но он хотел ее себе, как землю, всю себе. И он закрыл источник, прогнал народ умирать и привел вместо людей скот.

Старуха замолчала, бормоча что-то себе под нос, затем голос ее окреп.

– Но ясновидцы видели сон, что его скот – это кенгуру, которые вернулись, чтобы люди их съели. Они убили скот. Он убил их. Всех, кроме женщины. Когда она увидела, что не может спасти мужа и свой народ, спаслась сама. Убежала от кнутов и ружей, бежала, бежала, бежала.