Маргарет поспешно утерла слезы и попила воды.

— Вот и замечательно, — похвалил ее Себастьян, посмотрев в зеркало заднего вида. — Будьте ему теперь опорой. Боже мой, сеньорита, чему я вас учу? Да неужели у вас никогда родственники не болели?

— Н-не знаю… нет, не болели. У меня и родственников-то почти нет, — неуверенно пробормотала молодая женщина.

— Что за народ эти англичане! — возмущенно заявил ее утешитель. — Что же вы делаете со своими близкими, когда те болеют? Пристреливаете, чтобы не мучились, а потом едите на завтрак?

— Я… просто не умею… не привыкла… — слабо пыталась защищаться Маргарет.

— Вот и научитесь, — подытожил Себастьян и остановил машину. — Мы приехали. Вылезайте.

— Ой, деньги!.. Я забыла кошелек с наличными. У меня только карточка. Подождите, пожалуйста, я найду где-нибудь банковский автомат…

— Да какие деньги! Что же я буду брать плату с невесты своего приятеля? Вылезайте. И помните, что я вам сказал: никаких слез и воплей. Ни-ка-ких! — И он назидательно погрозил ей морщинистым коричневым пальцем.

— Я все поняла, большое спасибо, сеньор. — Маргарет через силу улыбнулась и открыла заднюю дверцу.

— Я здесь подожду, а то как вы назад-то поедете? — крикнул ей вдогонку добрый старик.

Однако Маргарет уже бежала по каменным ступенькам к входу в невысокое здание из желто-розового известняка. Больница святого Мартина располагалась, судя по виду, в каком-то старинном особняке.

С успехом преодолев различные бюрократические препоны, молодая англичанка оказалась наконец в больничном коридоре, остро пахнущем дезинфекцией и лекарствами.

— Вторая дверь направо, и постарайтесь не утомлять больного, — строго сказала пожилая медсестра, вызвавшаяся послужить провожатой. — Он только что отошел от наркоза. И не будите, если спит. Состояние сеньора Торреса стабильное, но довольно тяжелое. Не кричите и не плачьте. Постарайтесь держать себя в руках.

Маргарет невольно передернуло. К слову сказать, молодая женщина панически боялась больниц, врачей и всего, что с этим связано: специфического запаха антисептиков, непонятных трубок и пищащих приборов, неразборчивых врачебных записей в истории болезни.

Боялась беспомощности. Темноты. Одиночества…

Смерти, я просто панически боюсь смерти, апатично подумала она, тихонько открывая дверь в палату, в которой находился Микаэль. Того, что может произойти и со мной. Того, что может произойти с моими близкими. Уж лучше ничего об этом не знать, закрыть глаза, уехать отсюда за тридевять земель…

Но что же делать, если на жесткой кровати в палате интенсивной терапии, опутанный какими-то проводками и трубками, лежит человек, которого она вроде бы ухитрилась полюбить? Или любовь и просто привязанность длятся ровно до того момента, пока с объектом прилагаемого чувства все в порядке? Пока он может ходить? Пока он смеется и танцует с тобой самбу?

Или же…

Нет, пожалуй, нет. В жизни случается всякое. И с крепко зажмуренными глазами долго не просуществуешь. Не годится оставлять Микаэля в беде.

Маргарет еще раз судорожно вздохнула и вошла в затененную палату, отыскивая взглядом пострадавшего. Внутренне она уже приготовилась к ужасному зрелищу сломанных костей и пробитой головы.

Однако на больничной кровати лежал внешне совершенно не пострадавший испанец, правда пугающе неподвижный и с белой наклейкой на лбу, до самой шеи накрытый тонким одеялом.