Впрочем, первый ледок не замедлил скрепить жидкую поверхность моря и озера. Озеро замерзло первым. Здесь и там появились огромные серовато-белые пятна, предвещая скорое рождение прочного льда, чему способствовала тихая безветренная погода. И действительно, после того как однажды ночью было пятнадцать градусов по Фаренгейту (-9°C), озеро наутро представляло собой настолько гладкую поверхность, что она удовлетворила бы самых взыскательных конькобежцев Серпентины. Затем небо на горизонте приобрело особый блеск, называемый китоловами «мерцанием», происходящий вследствие отражения лучей ледяными полями. Вскоре море замерзло на огромном пространстве. Из отдельных скопившихся льдин понемногу образовалось плотно спаявшееся с берегом гигантское поле льда. Но это океанское ледяное поле вовсе не было похоже на гладкое зеркало озера. Бурные волны, скованные морозом, взбудоражили его ровную поверхность. Здесь и там вздымались гряды льда, кое-где соединенные по краям, — то были остановившиеся плавучие льдины, известные под названием «drift-ices», — и все поле вспучилось ледяными глыбами и обломками льда, вытесненными страшным давлением на поверхность. Китоловы называют эти глыбы «торосами».

В несколько дней вид мыса Батерст и его окрестностей неузнаваемо изменился. Миссис Полина Барнет, как завороженная, следила за этим волшебным превращением. Зрелище было для нее совершенно новое — путешественница охотно заплатила бы за него любыми лишениями и муками. Нельзя вообразить себе ничего прекраснее этого торжественного шествия зимы, этого грозного вступления мороза в его северные владения! Миссис Барнет не узнавала ни привычных видов, ни знакомых мест. Все вокруг преобразилось. На глазах путешественницы возникала новая страна, исполненная величественной печали. Мелкие подробности ландшафта исчезли, их скрыл под собою снег, сохранив только крупные, затушеванные морозной дымкой штрихи. Одна декорация сменялась другой, словно в феерии. Там, где недавно был могучий океан, теперь не осталось и признаков моря. Там, где была пестро расцвеченная земля, теперь лежал ослепительно белый ковер. Там, где был смешанный, разных оттенков зелени лес, теперь остался лишь хаос обнаженных, заиндевевших стволов. Исчезло лучистое солнце — вместо него какой-то бледный диск, едва пробиваясь сквозь туман, лениво влачился по небу, описывая в течение нескольких часов укороченную дугу. И, наконец, там, где прежде была четкая граница неба и моря, теперь замкнулась бесконечная цепь причудливо зазубренных айсбергов, из которых природа воздвигла непроходимую стену между полюсом и отважными путешественниками.

Сколько разговоров, какой оживленный обмен впечатлениями вызвали все эти перемены! Пожалуй, один лишь Томас Блэк остался равнодушным к изумительным красотам арктического пейзажа. Да и чего было ждать от погруженного в свои мысли астронома, которого, по правде, никто из членов маленькой колонии до сих пор не считал своим! Этот замкнувшийся в своей науке ученый жил только созерцанием небесных явлений, прогуливался только по лазурным дорогам небосвода, покидая какую-нибудь звезду для того лишь, чтобы тотчас перенестись на другую! И вот его небо стало затмеваться, созвездия исчезали из виду, непроницаемая завеса тумана протягивалась между ним и зенитом. Томас Блэк был вне себя! Но Джаспер Гобсон его утешил, пообещав ему в будущем благоприятные для астрономических наблюдений великолепные морозные ночи, и северные сияния, и светящиеся кольца вокруг планет, и ложные луны, и другие, достойные вызвать его восхищение чудеса полярных стран.

Тем временем температура держалась сносная. Ветра не было, а ведь именно ветер делает щипки мороза особенно чувствительными. Охота все еще продолжалась. На склады фактории поступали новые меха, в кладовые — новая провизия. Устремляясь в теплые края, во множестве пролетали тетерева и куропатки, доставлявшие фактории свежее и питательное мясо.