— Но надолго ли?

Глава 41

— Ну, долго еще? — пробормотал Юзаф, припавший к земле на раскаленной равнине между двумя скалами, в пяти метрах от военного городка, наблюдая за дорогой, ведущей через суровую открытую местность к Хазарибагу. — Молю Аллаха, чтобы им не ждать до наступления ночи!

Он отхлебнул глоток воды из фляги и с удовольствием подумал, что месяц Рамадан наконец позади. Соблюдать здесь дневной пост, запрещающий утолять жажду, было бы в самом деле тяжело.

Был полдень, и солнце стояло прямо над головой, но над равниной все еще не поднялось ни облачка пыли. Юзаф пристроился поудобней и стал ждать.

— Ну, долго еще, боже милостивый, сколько же можно еще! — причитала Крисс Уилкинсон, лежа там, где она упала, когда они выбили дверь в спальню Винтер и выволокли ее, кричащую, из-под кровати. Кровь на ее ранах запеклась и засохла и казалось невероятным, что после стольких ран она еще оставалась живой.

Она лежала здесь уже довольно долго, слыша стоны и душераздирающие крики. Состояние ее стало ухудшаться, из груди вырывались прерывистые хрипы. Каждый вздох был для нее ужасной пыткой. Кто-то лежал рядом, навалившись на нее своей тяжестью, усиливая ее агонию. Кто-то рядом с ней еще был жив! В ее пустых глазах загорелись последние искры надежды.

— Кон, — простонала она, — Кон…

Но он не шевелился. Ничего не двигалось в этом безмолвном доме, кроме алых волн боли, которые беспрерывно накатывались на нее, не затихая.

— Они все умерли, — подумала Крисс Уилкинсон. — Все умерли, ну, долго мне еще… — Она попыталась приподняться, но вдруг голова ее бессильно поникла, и она затихла.

Но умерли не все. Погибло двадцать человек, укрывавшихся этим утром в резиденции, некоторые спаслись в джунглях, а один спасся невероятным образом.

Мятежники и примкнувшая к ним чернь, нагрянув в резиденцию, ворвались в пустой холл, где их встретил комиссар Лунджора, облаченный лишь в холщовые подштанники и веселенький пестрый халат. Шатаясь, он чуть не падал.

— За-аходи! — настойчиво приглашал комиссар. — Па-ално выпивки. Б-будь как дома! — Нетвердыми ногами он пошел на них, но они в испуге отшатнулись.

— Он сумасшедший! — пробормотал один из них. — Наверняка, сумасшедший.

На Востоке терпимо относятся к безумцам, считая их обиженными Аллахом, и потому находящимися под божественным покровительством. Они не тронули комиссара, но один из них, пробившись вперед, полоснул кривым мечом по большой картине, висевшей на стене, разрубив холст сверху донизу.

— Эт-то идея! — с энтузиазмом воскликнул комиссар. В нем загорелся разрушительный инстинкт, который у него пробуждало бренди и, прыгнув к стоявшему на столике большому керамическому кувшину с лилиями, сбил его. На полу образовалась громадная лужа, в которой плавали цветы и осколки кувшина, а комиссар с громким хохотом, шатаясь, распахнул дверь в гостиную и призывно махнул рукой: — По-ошли! А ну, переломаем все — во, потеха! — он носился по дому, как безумный крича и вопя, вместе с кричащей и орущей ордой, с пьяным хохотом помогая им ломать и уничтожать, в своем буйстве не обращая внимания на вопли и визг женщин и детей, вытаскиваемых из укрытий и безжалостно убиваемых тут же; он не видел ни крови, ни предсмертной агонии, ему виделась лишь шумная, пьяная толпа дружков по забаве, гуляющих по комнатам на веселой пирушке.

— Он безумец… Он обижен Аллахом. — Они не причинили ему вреда и, наконец, набрав богатой добычи, покинули совершенную здесь бойню, в поисках новых жертвы и погромов.

Комиссар Лунджора, оставшись один в безмолвном доме, доплелся до своей комнаты, громко призывая своего носильщика и Имана Бакса.