В то время как Учитель произносил свою речь, К. уронил голову на стол. Теперь же, проснувшись из-за внезапно наступившей тишины, он вздрогнул:

— Вокруг башни Замка летают вороны?

— Летают, — ответил Хозяин, одновременно вполглаза следивший за Хозяйкой, которая теперь принялась кормить К., с трудом одолевавшего дремоту. Между делом Хозяйка потирала свое колено.

— Быть нынче снегу, — вздохнула она. — Чувствую. — И снова кормила К. Он, без стеснения, покорно раскрывал рот, когда она подносила ложку, и глотал, когда Хозяйка кивала. Кормила она его каким-то местным блюдом, К. не знал, как оно называется, но вкус напоминал какое-то другое кушанье, которым, кажется, его часто кормили в детстве. И то, что его кормили с ложки, напомнило детство. Некоторые крестьяне тоже ужинали. Услышав слова Хозяйки о том, что скоро пойдет снег, все дружно закивали головами.

— Иначе вороны разлетелись бы, — заметил кто-то. Крестьяне уже не пили, то ли потому, что Хозяин больше не подносил, то ли не хотели, напившись, уподобиться К. в его теперешнем состоянии.

Когда Хозяйка закончила кормежку, К. заснул, тут же, за столом. Помощники — Артур и Иеремия — подхватили его под руки слева и справа,

Хозяин подталкивал в спину, втроем они отволокли К. наверх в его комнату. Он едва замечал, что с ним происходит, не заметил и того, что возле дверей его поджидала Фрида. Когда мужчины его отпустили, он ничком повалился на кровать и мгновенно уснул.

Глубокой ночью К. проснулся. Ему приснилось, что его схватили и держат двое. Эти люди искали нож, но ножа нигде не оказалось. По-видимому, они хотели убить К., убить немедленно. Они отволокли его к печке, затем сбросив с его ног башмаки, приставили его босые ступни к докрасна раскалившейся дверце и держали так, пока пятки не начали дымиться, потом оттащили от печки, дали ногам немного остыть, а затем снова прижали их к печной дверце. Пытка продолжалась до тех пор, пока он не проснулся от своего вопля, с вытаращенными от ужаса глазами. Рядом лежала Фрида, она тоже проснулась, разбуженная криком К., и смотрела на него. В сумрачной комнате он смутно различил еще две нечеткие фигуры, походившие на какие-то бесформенные темные мешки. И снова закричал. Фрида погладила его по щеке и начала массировать ему плечи.

— Пустое, — сказала она. — Это всего лишь Артур и Иеремия. Все сейчас так, как было несколько недель назад.

Тяжело дыша, К. сел.

— Печь, — сказал он.

— Печь прогорела. Тебе холодно?

— Нет. Наоборот.

Фрида пощупала его лоб.

— Да ты вспотел! Наверное, страшный сон приснился. Но раньше с тобой никогда не бывало ничего подобного.

— Никогда! — эхом откликнулись из угла помощники.

К. вздрогнул, услышав их голоса.

— И теперь бывает, и раньше бывало, — сказал он зло и опустился на подушку. Непривычное опьянение все еще не прошло, хотелось спать. Он решил, что больше кричать не станет, что бы ни приснилось, что бы ни стряслось с ним во сне.

— Опять он спит, — услышал К., и кто-то в темном платье приблизился и сказал, что К. должен сию минуту исповедаться. И К. приснилось, что он находится в исповедальне, а по ту сторону перегородки кто-то стоит на коленях и с мучительным трудом пытается исповедаться и покаяться в грехах, но К. не удавалось расслышать ничего, кроме слов: «Не помню, не помню». Голос, который, пожалуй, был похожим на его собственный, ответил: «В таком случае, отпущения не будет». Человек за перегородкой прижался губами к дверце, разделяющей кающегося грешника и исповедника, и жалобно заскулил. В тот же миг К. услышал свой собственный голос: «Не закричи! Такова заповедь». К нему ненадолго возвратилось сознание, еще смутное, он повернулся на бок и ощутил ладонью женскую грудь.