Он проходит через большой зал, попадает в другой, затем в третий. Возле каждой двери, через которую он проходит, стоит человек, и К. почтительно, даже с неким тайным страхом кланяется ему. Он не знает, куда и зачем идет, знает только, что от него этого ждут, и идет, чувствуя сильнейшее напряжение. Миновав один за другим несколько залов, он, наконец собравшись с духом, спрашивает стража у дверей, много ли помещений впереди, через которые надо пройти. Страж отвечает: да, еще много. К. ускоряет шаг. Он идет и идет, усталый, выбившийся из сил, но впереди по-прежнему простирается анфилада залов, которой не видно конца. И вот уже он еле плетется, словно по привычке, совсем медленно, постепенно успокаиваясь. В какой-то момент он вдруг оказывается на улице, на дороге и дальше идет по ней. Идти становится приятно и, против ожидания, совсем не утомительно. Даже наоборот. Чем дальше он идет, тем бодрее чувствует себя. Он совсем успокоился и понял, хотя никто этого не говорил, что идет по дороге, ведущей в гавань, на корабль, который увезет его в Америку. Потом начался дождь, но, присмотревшись внимательнее, он видит, что с неба падает не вода, а какая-то темная липкая влага. И снова он проснулся весь в поту, с крепко стиснутыми зубами, сведенными челюстями.

Осторожно, боясь опять кого-нибудь разбудить, он сел в постели. Фрида спала, свернувшись калачиком, прижав руку к щеке, помощники негромко похрапывали. Последний сон был черно-белым, первый же, о котором К. даже сейчас вспомнил с содроганием, был цветным. Сумерки за окном поредели. Нарождающийся свет потихоньку приближался к спящим. К. решил бодрствовать, хотя бы ради того, чтобы не пропустить предстоящей игры света, но главное, чтобы не видеть больше никаких снов. Он осторожно пошевелил пальцами ног, потом начал считать. Спустя некоторое время принялся повторять про себя детские стишки, но вспомнились только две строчки, да и те были совсем не из детских стихов. «Твои рыжие волосы, мертвые волосы, разметались по бурой земле...» Когда-то у него была няня с рыжими волосами, ее пригласили, чтобы избавить мать от хлопот о ребенке. Сейчас он снова увидел ее лицо, однако не мог бы его описать. Эту женщину нанял отец, вероятно, хотел, чтобы мать меньше занималась сыном. Отец хотел, чтобы мать принадлежала ему одному. Отец редко разговаривал с К. и если говорил, то непременно лишь о своих сделках и никогда — о том, что было интересно К. А мать всегда хотела его женить на ком-нибудь.

«Значит, ты помнишь все это, — подумал К., — но где был твой дом, каким он был, твой дом, и почему ты из него ушел, — не помнишь». Он помнил только, что на эту мысль — об уходе из дома — его навели. А может быть, сейчас, в сумерках, он вспоминает другие сновидения? И может быть, эти сны снились не ему самому, а кому-то другому, кто рассказал о них. Может быть, в такие моменты, когда сливаются два мира, мир сна и мир яви, человек становится своим собственным двойником и не знает наверное, что пережил наяву, о чем вспоминает, а о чем слышал от кого-то? Он не знает наверное и того, является ли человек, переживший что-то наяву, тем же, кто вспоминает о пережитом. К. повернулся к Фриде. Она крепко спала, все так же свернувшись калачиком, одетая. Одеяло она натянула на плечи до самой шеи, а длинную шерстяную юбку, перед тем как лечь, плотно обернула вокруг лодыжек и завязала на узел, — наверное, чтобы во сне юбка не задралась, чтобы, не дай бог, не скомпрометировать себя. Должно быть, Фрида считала неподобающим лежать раздетой рядом с чужим мужчиной. Но ведь он не был для нее чужим, — она сама это сказала. Если он ей и правда не чужой, она, видимо, решила все делать так же, как он, чтобы его не подвести. К. разглядывал спящую. Он не мог понять, почему эта незнакомая женщина заботилась о нем, прогоняла его страшные сны и делила с ним убогое ложе.