— Что? В чем дело? — тонким, еле слышным голосом спросила она, опустив глаза.

— Дело в проигрыше, — сказал К. Теперь она посмотрела прямо ему в лицо, недоверчиво, как ему показалось, с выражением детского отчаяния.

— Но... — она вдруг умолкла.

Вместо нее заговорил Учитель:

— Простите, уважаемый, но это же абсурд. Причины очевидны. С одной стороны, немыслимые претензии на то, чтобы вас приняли в Замке, с другой стороны — ваши рассуждения о проигрыше, который вам, разумеется, гарантирован.

К. по-прежнему не сводил глаз с Фриды. Какая она маленькая, какая хрупкая...

— Но что же еще нам остается? — сказал он, обращаясь не столько к окружающим, сколько к себе. — Только одно: в том, чего достиг, видеть свой проигрыш. Нет, лучше сказать: проигрыш считать достижением.

— Вот-вот, я же говорю — полнейший абсурд. Это же абсолютная бессмыслица, — сказал Учитель.

— Но, если стремишься к проигрышу, то стремление к нему, наверное, перечеркивает сам проигрыш, — заметил К. — Если цель достигнута, значит, обретен смысл.

— А вот этого не говорите, — возразил Учитель. — Бессмысленно стремление к чему-то, что, так сказать, само по себе гарантировано. Не бывает чего-то одновременно и абсурдного и не абсурдного.

К. ничего не ответил. Деревенские, сбитые с толку, притихли и молчали, только Фрида волновалась все больше.

— Конечно, каждый сам должен решать, как подходить к какому-то вопросу, — с позиций логики или с позиций абсурда, — продолжал Учитель после паузы. — Тут Замок предоставляет полную свободу, — пояснил он, — но К. убивает надежду, и с этим мириться нельзя. Ведь в конце концов все мы надеемся, более того, мы живем надеждой, каждый на свой лад. Так, например, Деревня надеется, что К. наконец образумится, далее, крестьяне надеются на то, что соберут хороший урожай, что дождь и вёдро будут чередоваться наиболее благоприятным образом, служанки надеются, что господа останутся ими довольны, а господа — что каждый будет исполнять свой долг. А разве сам К. ни на что не надеется? И разве надежда не спасает от абсурда, уничтожая его? Впрочем, в случае с К. этого не происходит, поскольку сама его надежда абсурдна, а не только то объяснение, которое К. сию минуту дал.

— Значит, надежда все-таки может быть абсурдной? — улыбнулся К.

— С чего вы это взяли? — воскликнул Учитель. — В таком случае у вашего дела был бы смысл бессмыслицы и получилось бы, что мы ходим по кругу. С какой стороны ни зайди, как ни поверни, прийти к разумному выводу не удастся.

— Но именно это и угодно Замку, — сказал К.

— Насчет того, что угодно и что не угодно Замку, я не смею высказывать суждения, — ответил Учитель.

— Вот видишь, — К. перешел на ты, — нет уверенности даже в смысле бессмыслицы. Очень легко впасть в заблуждение — что как раз и происходит с нами сейчас, — потому что все вокруг, во всяком случае, все в этой Деревне напоминает мне о некоторых событиях. Я пережил их вместе с другими людьми, но ничего не помню. О чем бы мы ни рассуждали, — все равно, существует мир, в котором есть дома, дороги, двери, столы, и существует мир представлений и, самое главное, ощущений и чувств, то есть мир, зависящий от того, как мы воспринимаем окружающее. Эти два мира очень часто противопоставляются друг другу, и очень часто, чтобы выразить их противоположность, не находишь слов. И потом, есть еще это странное, необычайное беспокойство, которое ничем не объяснимо, если речь идет о простых вещах — пусть это будут стол, ящик, кровать, дом, дорога или там тележка.