– Меня мучает совесть из-за винта, – сказал Джонни Контанго. – Я только что смылся от этой душной компашки в британском офицерском клубе. Слышал последнюю хохму? Звучит так: «Давай, старик, выпьем еще по одной, пока не вступили в бой».

– И в чем юмор? – спросил Толстяк Клайд.

– В Совете Безопасности мы вместе с Россией проголосовали против Англии и Франции по вопросу об этой Суэцкой заварушке.

– Папаша говорит, лаймы хотят нас окучить.

– Черт его знает.

– Так что там насчет винта?

– Пей свое пиво, Толстяк.

Джонни Контанго переживал из-за покореженного гребного винта отнюдь не в связи с мировой политикой. Он чувствовал свою личную вину, и это, как подозревал Толстяк Клайд, огорчало его гораздо больше, чем он показывал. Джонни был дежурным по палубе в ту ночь, когда старичок «Эшафот», следуя через Мессинский пролив, напоролся на какой-то предмет – обломки затонувшего судна, бочку от солярки – неизвестно. Радарная группа была слишком занята, отслеживая движение целой флотилии рыболовных судов, вышедших на промысел в том же районе, и не засекла этот предмет, если он вообще торчал над поверхностью. Ветром и течением «Эшафот» по чистой случайности вынесло к Мальте, где можно было отремонтировать винт. Одному Богу известно, какую свинью Средиземное море подложило Джонни Контанго. В рапорте указывалось, что винт был поврежден «враждебным морским существом», и потом все без конца острили на тему таинственной винтоядной рыбы, но Джонни все равно чувствовал свою вину. Командование флота предпочло бы списать все на какое-нибудь живое существо – лучше всего человеческое и с личным номером – и уж никак не на чистую случайность. Рыба? Русалка? Сцилла и Харибда? Кто знает, сколько чудищ женского пола водилось в Средиземке?

Сзади кто-то громко блеванул.

– Пингес, не иначе, – не оглядываясь, определил Джонни.

– Ну. Всю форму заблевал.

В зале возник владелец заведения и свирепо уставился на Пингеса, помощника стюарда, тщетно оглашая воздух криками: «Патруль! Патруль!» Пингес сидел на полу, все еще сотрясаясь от рвотных позывов.

– Бедняга Пингес, – сказал Джонни. – Быстро вырубился.

В центре зала Папаша отплясывал уже по меньшей мере десятый танец и, судя по всему, останавливаться пока не собирался.

– Надо бы посадить его в такси, – предложил Толстяк Клайд.

– Где Младенчик? – Младенчик, он же Фаландж, был закадычным дружком Пингеса. Пингес распластался под столом и что-то бормотал по-филиппински. К нему подошел бармен со стаканом, в котором шипела какая-то темная жидкость. Младенчик Фаландж, как обычно, с повязанным вокруг шеи женским платком, протиснулся в толпу вокруг Пингеса. Несколько английских моряков с интересом наблюдали за происходящим.

– На, выпей, – сказал бармен. Пингес поднял голову и, открыв рот, потянулся к руке со стаканом. Бармен, почувствовав угрозу, отдернул руку – и блестящие зубы Пингеса громко клацнули в воздухе. Джонни Контанго опустился на колени рядом с несчастным стюардом.

– Andale , парень, – тихо произнес он, приподняв голову Пингеса. Пингес вцепился зубами ему в руку. – Пусти, – так же тихо сказал Джонни. – Рубашка у меня из «Хэтавэй», и я не хочу, чтобы какой-то саbon  ее заблевал.