|
До него было буквально рукой подать, и Мышелов отчетливо видел каждую морщинку на его коже, но не мог разглядеть ни бечевки, ни тончайшей ниточки, поддерживавшей хлыст в воздухе. «Что ж, сцена ясна», – сказал он себе. Осталось только решить, как из зрителя превратиться в одно из действующих лиц. Лучше всего будет чуть податься вперед, обхватить тремя пальцами правой руки горлышко графина, большим и указательным снять пробку и, прежде чем опрокинуть его содержимое в свою пересохшую глотку, небрежно произнести что то вроде: «Приветствую тебя, дражайшая демуазель, и нижайше прошу прервать увлекательную игру, чтобы уделить немного внимания старинному приятелю. Не пугайтесь, девочки». Последняя фраза предназначена, разумеется, горничным. Что ж, сказано – сделано! Но, увы, с самого начала все пошло наперекосяк. При первой же попытке пошевелиться он почувствовал себя так, словно его только что разбил паралич. Все тело ныло и болело, точно он с ног до головы был покрыт синяками, правая рука горела огнем, темно коричневые земляные стены внезапно надвинулись со всех сторон, а его «Приветствую» превратилось в придушенный вой, от которого у него чуть не лопнули барабанные перепонки, дико заболела голова, а рот в мгновение ока наполнился землей, вызвавшей грозивший удушьем приступ кашля. Так, значит, его погребение заживо продолжается: с того самого момента, когда он внезапно провалился под землю на вершине холма на Льдистом острове в разгар церемонии полнолуния, и до сих пор податливая земляная тюрьма удерживает его, становясь твердой как скала при малейшей попытке вырваться. На этот раз внезапно открывшаяся у него сверхъестественная способность видеть сквозь землю обманула его: представшая его взору картина была столь отчетлива, что, вопреки свидетельствам прочих органов чувств, он вообразил себя свободным. Очевидно, пока он был без сознания, какая то сила привела его таинственными подземными путями в Ланкмар, так что теперь ему ничего не оставалось, кроме как отдышаться, унять сердцебиение и осторожными движениями языка освободить рот от набившейся в него грязи, – и все это лишь для того, чтобы просто остаться в живых. Теперь, когда гудение в голове понемногу утихло, слабость и помутнение сознания дали ему понять, что он слишком близко подошел к опасной грани, отделяющей бытие от небытия, и придется изрядно постараться, чтобы уйти от нее подальше. Справиться с неприятными и опасными последствиями ошибки Мышелову помогло то, что бело фиолетовая картинка у него перед глазами никуда не исчезла, хотя то и дело фрагменты шершавой земляной стены заслоняли ее; желтоватое сияние, исходящее от верхней половины его лица, помогло не потерять эту реальность из виду. Восстановив утраченное было чувство относительного комфорта и безопасности, он удивился, увидев, что прекрасная Хисвет все еще продолжает говорить, а очаровательные горничные – слушать, по прежнему внимая каждому ее слову, будто стремясь запечатлеть его в своей памяти навеки. О чем же можно так долго говорить? Не забывая дышать неглубоко и медленно, он сконцентрировал все внимание на других органах чувств и, напрягая все силы, попытался обострить восприятие. Его усилия довольно скоро были вознаграждены. Следующая упавшая в чашу капля издала тихий, но отчетливый звук: хлюп! Он едва удержался, чтобы не вздрогнуть. И тут же до него донеслось пронзительное бэ з з з светящейся осы, задевавшей прозрачными крыльями за тонкие прутья клетки. Хисвет откинулась назад, уперевшись локтями в постель, и серебристо прожурчала: – Девочки, вольно! Их внимание ослабло, правда, лишь самую малость. Она слегка похлопала пальцами по очаровательно округлившимся губкам, словно подавляя зевок. – Бог ты мой, какая длинная и скучная получилась лекция, – посетовала она. – Но ты самым похвальным образом выслушала ее до конца, дорогуша Троечка, – обратилась она к темноволосой горничной. |
