|
Я отведу их к тебе, Сиф, и устрою там. Скама, спаси меня от отчаяния, если только не будет в твоей воле послать под видом отчаяния вдохновение, – закончила свою мысль Афрейт. Без долгих церемоний компания разделилась на три группы, и все разошлись в разные стороны: Пшаури двинулся на север, туда, где над горизонтом поднимался столб черного дыма; Сиф, Скаллик и Рилл вернулись на раскоп, Афрейт, Гронигер, два старика и две девочки направились в Соленую Гавань. Плетясь в хвосте последней группы, Пальчики, которая после слов Афрейт действительно почувствовала чудовищную усталость, вдруг произнесла, громко и четко, но совершенно бессознательно, как человек, разговаривающий во сне: Когда съест твое сердце пес, Печень сожрет кот, Пенис утащит еж, Крепко тогда уснешь, Дороги назад не найдешь. – Ну и стишки же у тебя! – возмутилась Гейл. – О ком это ты? – поинтересовалась она, наморщив носик. Афрейт спросила: – Что это за стихотворение, дорогая? Кто тебя ему научил? По прежнему слегка нараспев, словно зачарованная, девочка произнесла: – Это третья строфа квармаллийского заклятия смерти, имеющего силу лишь если его прочитать полностью. – Тут она встрепенулась, несколько раз часто моргнула и словно бы пришла в себя. – Откуда же я его знаю? – спросила она сама себя. – Моя мать родилась в Квармалле, это правда, но мы никогда никому об этом не рассказывали. – И все же она научила тебя этому заклинанию, – с нажимом произнесла Афрейт. Пальчики отрицательно покачала головой. – Моя мать не пользовалась заклинанием смерти и меня никогда ему не учила. Она – белая ведьма, и это чистая правда. – Она озадаченно посмотрела на Гронигера, потом подняла недоумевающий взгляд на Афрейт: – Почему память куда то ускользает, когда нужно получить точный ответ на какой то вопрос? Это потому, что люди не могут жить вечно? Глава 19 Когда сознание в очередной раз сначала забрезжило, замигало, а потом, вспыхнув, разгорелось ровным ярким пламенем в его усталом мозгу, Мышелов мог бы поклясться, что спит и видит сон, в котором он находится в одной из самых укромных и труднодоступных комнат всего Ланкмара – хорошо ему памятной, хотя он и бывал здесь всего раз в жизни, а ноздри его наполнены характерной для Ланкмара смесью, сочетающей свежесть влажной вспаханной земли, затхлую вонь болота, доносящуюся с Великой Соленой Топи, горьковатый дым множества очагов и душные испарения тел бесчисленных людей и животных. Неужели, будучи без сознания, он одолел две тысячи миль, одну десятую пути вокруг всего Невона? Невероятно, но, с другой стороны, никогда еще не доводилось ему видеть такого подробного и отчетливого сна. Однако, как известно, Мышелов привык, просыпаясь, не обнаруживать своего присутствия сразу, пока ему не станут окончательно ясны все обстоятельства и его место среди них. Он сидел, удобно скрестив ноги, на расстоянии одного ланкмарского кубита (длина одного локтя) от низенького столика в изножье широкой кровати, накрытой покрывалом из белого шелка удивительно грубого плетения, в подземной комнате, сочетавшей функции спальни и будуара крысиной принцессы Хисвет, дочери богатого торговца зерном Хисвина, обитавшего в тщательно укрытом от посторонних глаз Нижнем Ланкмаре. Одно время Мышелов даже числился возлюбленным Хисвет – одной из самых жестоких и требовательных особ, что встречались ему в жизни. Он узнал эту комнату по множеству серебряных украшений, по бледно фиолетовым драпировкам, а также по двум картинам, подобных которым ему не доводилось видеть нигде более: на одной из них обнаженную девственницу сжимал в страстных объятиях крокодил, на другой не менее бесстыдно переплелись тела юноши и самки леопарда. Как и пять лет тому назад, комната освещалась стоявшими вдоль стен прозрачными емкостями с фосфоресцирующими червями, но теперь к ним прибавились еще и клетки со сверкающими огненными жуками, подвешенные под потолком; были там также и светящиеся осы, и ночные пчелы, и бриллиантовые мухи размером с воробья. |
