Пока я путешествовал за границей, в стране многое изменилось. Владислав Гомулка — Первый секретарь ПОРП, то есть фактически наместник Советского Союза в Польше — показал свое истинное лицо. Началось все раньше, когда в Варшаве закрыли молодежный еженедельник «По про́сту» и жестоко расправились с группой студентов, которые пытались этому помешать. Расправа стала сигналом для тотального свертывания «оттепели». Возвращались прежние времена.

Это отразилось и на моей профессиональной деятельности. Хотя ставить мои пьесы хотели многие театры, разрешение получали только некоторые. Вдобавок ввели так называемую «регламентацию» — словечко это очень полюбилось цензуре. Заключалась «регламентация» в том, что пьесу через несколько дней после премьеры снимали с репертуара — якобы из-за недостатка зрителей. Бывало и так, что спектакль вроде бы играли, но ограничивали продажу билетов, хотя у кассы бурлили толпы. Словом, прибегали к любым уловкам, лишь бы затруднить зрителю доступ к моим пьесам.

Однако слишком свежи еще были воспоминания о загранице, чтобы я мог поглубже взглянуть на окружающую меня действительность. Женитьба, переезд в другой город и, прежде всего, ясные, как мне тогда казалось, вицы на будущее — все это заслоняло от меня реальные факты. Какое-то время я жил на два дома — главным образом, в Варшаве и время от времени в Кракове, — что вносило некоторое разнообразие. Но в конце концов необходимость прописки и варшавские дела вынудили меня окончательно распрощаться с Краковом. Прежде я приезжал сюда, просто чтобы побыть, встретиться с друзьями, посмотреть премьеру в «Пивнице под Баранами». Тоска по Кракову нахлынула на меня внезапно, когда я уже окончательно осел в Варшаве. А может, именно поэтому?..

В Кракове мне оставалось сделать только одно — порвать с Польской объединенной рабочей партией. Помог случай: на улице я встретил Владислава Махеека, нашего секретаря парторганизации, и он предложил мне написать «что-нибудь» об Америке (откуда я недавно вернулся) в «Жиче литерацке». Я обещал и заодно попросил принять меня по неотложному делу. Он сказал, чтобы я пришел в резиденцию ПОРП на углу Рыночной площади и Висленской улицы, и назначил дату. Из этого самого здания ПОРП, которая называлась тогда ПРП, стреляли по мне и моим товарищам 3 мая 1946 года, когда мы митинговали против партии и правительства.

Не помню, когда я последний раз присутствовал на собрании первичной организации ПОРП. Уверен — уже после смерти Сталина, но с того времени многое изменилось. Загадочная смерть Беруга, постепенная реабилитация репрессированных и, прежде всего, побег Святло на Запад — все это ослабило партию. Но только мятеж в Познани, возвращение к власти Гомулки, восстание в Венгрии и новое разочарование в Гомулке привели к тому, что в партии остались одни карьеристы, не считая единиц. Карьеристов, правда, хватало, но, увы, — погас святой огонь социализма.

В первичную партийную организацию при Союзе писателей могли, конечно, вступать только интеллигенты, да и то лишь имеющие отношение к литературе. Наличие Первого секретаря и нескольких ему подобных ничего не меняло. Я уже не мог смириться с тем, чтобы интеллигент в здравом рассудке оставался членом партии советского типа. Считал абсурдным сам принцип коммунизма. Практически он давал возможность тупому человеку считаться не только писателем, но кем угодно. Как только я это понял, тут же решил больше не участвовать в этом безумии.

В польской централизованной системе Краков был всего лишь одной из многих провинций. Варшавская организация ПОРП при Союзе польских писателей, разумеется, считалась намного важнее краковской, — о чем говорило и солидное здание на Краковском Предместье, где размещался ее аппарат, и их шикарная столовая.