– Антонио, ты правда так считаешь?

– Ты была слишком мала, Риттина. Тебе попался суровый папаша. У нашей матери были довольно скверные вкусы, если она открыла объятия такому негодяю.

– Не говори так. Понимаешь, я забыла не только Тоскану, но и тебя, и всех-всех… Ты должен знать, насколько это далеко от меня. Я теперь француженка. А Тоскана… это только сон, причем сон не всегда приятный.

– Да, бывало, что на обед нам доставались только капустные кочерыжки.

Я крепче прижалась к нему, с радостью сознавая, что он – мой родной любимый брат. Теперь у меня есть родня… Есть защита, опора, надежда.

– Знаешь, Антонио, – вдруг вырвалось у меня, – я все-таки думаю возвратиться во Францию.

Он повернул ко мне лицо и грозно сдвинул густые брови.

– Что ты говоришь?

– Я думаю вернуться во Францию, только попозже, когда Жанно немного подрастет, – торопливо проговорила я.

– Немного – это, надеюсь, не меньше десяти лет?

– Нет, что ты! – воскликнула я испугавшись. – Года два-три.

– И думать об этом забудь. Никуда ты не поедешь.

– Нет, поеду, – упрямо сказала я. – Ну, Антонио! Я ведь молода. Неужели ты думаешь, что мне приятно жить в этой глуши, где никто меня не видит?

– Меня не интересует, приятно тебе или нет. Ты будешь жить здесь, на ферме Пьомбино, до тех пор, пока мы не решим перебраться в Италию. Да и кто тебя должен видеть? У тебя есть сын, этого достаточно.

– Ну да! – воскликнула я, по-настоящему испугавшись. – Я не желаю здесь жить. Я хочу домой, во Францию. Я красива, мне хочется, чтобы меня любили, а ты заставляешь меня сидеть на ферме и гладить тебе рубашки!

Я впервые поняла, что не в силах жить в Пьомбино даже ради Жанно. Ну, первые два года еще куда ни шло. Но потерять здесь пять или десять лет жизни – это катастрофа!

– Не говори мне такого, Антонио! Я поеду во Францию. И ты не смеешь мне этого запрещать… Да я себе даже жизни здесь не представляю! Я аристократка, привыкла жить в роскоши и совсем не хочу отвыкать от этого!

Я видела, что Антонио взбешен, и поднялась с крыльца, стараясь успокоиться. Не хватало еще, чтобы мое волнение передалось малышу.

Луиджи влетел во двор на взмыленном жеребце, словно проскакал сто миль без передышки. Бросив поводья негритенку, он направился к нам. Ему сразу стало ясно, что мы повздорили.

– Снова спорите? – с легкой усмешкой спросил он. Антонио сплюнул, круто повернулся и ушел в дом, ничего не ответив.

– Он не хочет отпускать меня во Францию! – возмущенно сообщила я. – Это просто безумие!

– Не сердись, – сказал Луиджи, осторожно принимая у меня из рук ребенка. – Смотри, какой чудесный малыш! Ты не должна волноваться, чтобы не испугать его.

– Я понимаю, но… Антонио сегодня просто невыносим!

– Да, он со странностями. К нему надо привыкнуть.

– Не желаю я привыкать. Ненавижу, когда кто-то мне приказывает!

– Успокойся. То, что сказал Антонио, – просто бредни. Не век же тебе здесь оставаться. Рано или поздно я тоже уеду отсюда.

– Ты обещаешь мне, что его удастся уговорить?

– Ну конечно, говорю тебе. Не беспокойся насчет отъезда.

– Ладно, – вздохнула я, – не надо об этом. Ты такой красивый, Луиджи.

Я ласково потрепала рукой его густую шевелюру – волнистые, даже курчавые, иссиня-черные волосы были жестки на ощупь. Луиджи исполнилось двадцать три года.