Ему было страшно. Он слишком давно, более трех недель, не ходил в настоящие боевые вылеты и еще дольше не вступал в воздушный бой, не ждал каждую секунду, что на него спикирует из неба ощетинившийся сполохами ведущих огонь скорострельных авиапулеметов «Сейбр». Но он был слишком горд, чтобы признаться в этом кому-либо, кроме себя самого. Более того, пока майор был моложе, он отлично умел заставлять себя делать то, что было нужно. Великая Отечественная, в которой, не щадя себя, воевали все, кто имел право называть себя мужчинами, а с ними значительная доля женщин, научила его многому. В частности, тому, что твой собственный страх не имеет никакого значения, если ты понимаешь, что делаешь и ради чего борешься с собой.

Майор искренне завидовал бесстрашным людям, понятия не имеющим, что они ощущают. А таких вокруг него было много и тогда, и теперь. Достаточно успешно копируя их поведение, бесстрашию он на самом деле завидовал даже больше, чем собственно летному таланту. Но даже осознавая, что ему никогда не записать в свою летную книжку ту впечатляющую цепочку побед, которая имелась у Лисицына из его собственного полка, Михина из 518-го, Уткина из 535-го, самого старого из всех них, – даже понимая это, майор продолжал делать то, что позволяло ему жить в относительном ладу с собственной совестью. Изредка подниматься в небо и вести за собой полк тогда, когда это было особенно нужно, отдавая себе отчет в том, что с каждым разом это становится все тяжелее.

В 8 часов 52 минуты шестерка ударной группы совершила посадку. Два звена группы прикрытия, подойдя к аэродрому с некоторым отставанием, продолжали кружить над Аньдуном еще около десяти минут, после чего также благополучно приземлились. К этому времени севшие первыми машины были уже рассредоточены по капонирам. Когда последняя машина 1-й эскадрильи чиркнула колесами шасси по шероховатой бетонке взлетно-посадочной полосы, техники и вооруженны из состава экипажей и «эскадрильских групп» вовсю работали над уже севшими. Дозаправка топливом, пополнение боекомплектов к пушкам – все необходимое, чтобы истребители могли подняться в воздух снова.

Командир полка каждые десять–двадцать секунд поглядывал на часы и одновременно носком ботинка рисовал на земле схему захода на цель для находящихся «у машин» пилотов 3-й эскадрильи, еще не поднимавшихся сегодня в воздух. Он понимал, что нервничает, но не мог с собой ничего поделать. Подбежал с докладом начальник штаба: машины полка ушли в заслон на восток к Йончхону и к Додуну-Чон-годону, но обещанное непосредственное прикрытие Аньдуна в виде китайских «МиГов» не появилось.

Что это могло означать, комполка пока не знал. Лишь после того, как сначала последняя автоцистерна покинула край аэродромного поля, где находились капониры с вернувшимися истребителями, ему немного полегчало.

– Тихо! – скомандовал он, и переговаривающаяся между собой молодежь замолчала. С секунду комполка прислушивался, потом помотал головой.

– Показалось, – объяснил он глядящим на него летчикам. – Будто рокочет далеко на юге или юго-востоке, как артиллерия. Но просто показалось: все-таки слишком далеко.

– Это триста километров… Думаете, корейцы перешли в наступление? – неуверенно спросил кто-то.

– Вряд ли, – отмахнулся майор. Из того, что сказал ему инженер–старший лейтенант, как он выразился; «обеспечивающий операцию разведгруппы», можно было сделать не так много далеко идущих выводов. Но на действительно крупное наступление, артподготовку к которому можно услышать из располагающегося за 350–400 километров от линии фронта Аньдуна, это не походило. Да и то… Услышать отголоски взрыва атомной бомбы – еще куда ни шло. Скорее всего, корейцы действительно производили какой-то особо важный разведпоиск, и если еще раз «скорее всего», то им действительно требовалось не прикрытие, а отвлечение внимания на себя.