– И вы смеете обвинять меня в сентиментальности? Это ведь не я прячу старые любовные письма в ящике туалетного столика, не так ли?

– Туше, – пробормотал он, его веселье сразу испарилось. Рука снова накрыла пистолет, и прошлась по его гладким контурам с нежностью любовника. Когда он заговорил снова, его голос был тих и лишен всякой насмешки. – А что, вы считаете, я должен делать? Вы, как и я, знаете, что слепому мужчине нет места в нашем обществе, если он не просит подаяние на улице и не заперт в сумасшедшем доме. Я никогда не стану чем–то, кроме объекта жалости и тяжкого бремени для семьи или кого–то еще, имевшего несчастье полюбить меня.

Саманта откинулась на спинку стула, странное спокойствие овладело ей.

– Тогда почему вы просто не покончите с этим и не застрелитесь? Когда вы сделаете это, я вызову миссис Филпот, чтобы она все убрала.

Губы Габриэля напряглись, и он еще крепче сжал пистолет.

– Вперед. Покончите с этим, – потребовала она, в ее голосе возрастали сила и страсть. – Но я точно могу вам сказать, что жалеете себя только вы сами. Некоторые мужчины все еще не вернулись с войны домой. А некоторые никогда и не вернутся. Другие потеряли и руки и ноги. Они просят милостыню в сточных канавах, их форма и гордость стали лохмотьями. Над ними смеются, на них наступают, и единственная надежда, которая у них есть – что какой–нибудь незнакомец с унцией христианского милосердия в душе бросит полпенса в их оловянную плошку. А вы сидите в роскоши и дуетесь, каждая ваша прихоть исполняется вашими слугами, которые все еще смотрят на вас так, словно это вы повесили на небо луну. – Саманта встала, благодарная, что он не может видеть блестящие в ее глазах слезы. – Вы были правы, милорд. Те мужчины – герои, а вы нет. Вы всего лишь малодушный и жалкий трус, который боится умереть, но еще больше боится жить!

Она была почти уверена, что он поднимет пистолет и выстрелит в нее. Она не думала, что он поднимется и начнет обходить вокруг стола. И хотя его поступь была такой же уверенной, что и руки совсем недавно, ликер добавил его походке самодовольную развязность. Она думала, что дикий зверь, с которым она столкнулась в свой первый день в Ферчайлд–Парке, побежден, но сейчас поняла, что он только дремал за тяжелыми веками Габриэля, ожидая, когда снова учует запах своей добычи.

Его ноздри стали раздуваться, когда он добрался до нее. И хотя она могла легко ускользнуть от него, что–то в его лице ее остановило. Он схватил ее за плечи и грубым движением привлек к себе.

– Вы ведь не были полностью честны со мной, а, моя дорогая мисс Викершем? – Ее сердце едва не остановилось, а он продолжил. – Ведь вы выбрали эту работу из–за своего всеподавляющего сострадания к любимому мужчине. Вы потеряли кого–то на войне, не так ли? Кто это был? Ваш отец? Брат? – Он опустил голову, и его теплое дыхание, приправленное скотчем, коснулось ее лица, заставляя ее почувствовать себя такой же опьяненной и безрассудной, как и он. – Или это был ваш любовник? – Вышедшее из его красиво вылепленных губ слово было одновременно язвительным и ласкающим.

– Скажу только, что не вы один пытаетесь искупить свои грехи.

Его смех стал насмешкой для них обоих.

– Что такой образец добродетели может знать о грехе?

– Больше, чем вы думаете, – прошептала она, отворачиваясь.

Его нос коснулся ее нежной щеки, хотя она не могла сказать, случайно или намеренно. Без преграды, создаваемой ее очками, она чувствовала себя очень уязвимой.

– Вы стараетесь убедить меня продолжать жить, но так и не предложили ни одной причины, ради чего мне это делать. – Он встряхнул ее, его руки не собирались ее отпускать, а голос был тверд. – Вы можете сделать это, мисс Викершем? Вы можете привести мне хотя бы одну причину, зачем я должен жить?

Саманта не знала, может или нет.