Маркиза опустилась на самый край кресла с подголовником, ее губы были неодобрительно поджаты, а обтянутые перчатками руки лежали на коленях. В то время как маркиз просто плюхнулся в свое, и его пейслевый жилет натянулся на необъятном животе. Валери и Юджиния сидели, прижавшись друг к другу на греческой софе, и выглядели так несчастно, что Саманта почти пожалела их. Гонория взгромоздилась с ногами на оттоманку и сидела там, обнимая колени, выглядя скорее на семь лет, нежели на семнадцать. Громоздкое инвалидное кресло стояло в углу, его зловещая тень была для всех них упреком.

Когда золотистые лучи солнца стали медленно исчезать, тягостную тишину прерывали только случайные вздохи и приглушенное звяканье чайной чашки.

Саманта поднесла свою собственную чашку к губам и не удержалась от гримасы, поняв, что чай давно остыл.

Она опустила чашку и увидела, что мать Габриэля открыто смотрит на нее пристальным взглядом.

– Что же вы за медсестра, мисс Викершем? Не могу поверить, что вы позволяете ему вот так бродить одному и даже не пошлете слугу, который мог бы о нем позаботиться. Что, если он упал в овраг и сломал себе шею?

Саманта поставила чашку на блюдце, пытаясь притвориться, что эта женщина не озвучивает ее собственные страхи.

– Могу вас заверить, миледи, что нет необходимости беспокоиться. Ваш сын гораздо самостоятельнее, чем вы можете предположить.

– Но прошло уже почти три часа. Почему он не возвращается?

– Потому, что мы еще здесь. – После мрачного заявления мужа маркиза перевела свой взгляд на него. Тот уселся поглубже в кресло.

– Тогда почему мы не можем поехать домой? – сказали Валери и Юджиния практически одновременно.

– О, пожалуйста, папа, – попросила Валери. – Нам так скучно!

Юджиния скатала носовой платок в шарик, ее лицо выражало надежду.

– Вэл права, мама. Если Габриэль не хочет, чтобы мы были здесь, то почему бы нам не принять его желание и не уехать? Здесь остается мисс Викершем, она позаботиться о нем.

– Я не понимаю, зачем ему медсестра, – резко сказала Гонория и быстро кинула на Саманту извиняющийся взгляд. – Вы могли просто оставить здесь меня, и я бы позаботилась о нем!

– А как же твой дебют? – мягко напомнил ей отец. – Твой первый бал?

Гонория склонила голову, позволив мягким темным локонам, словно вуалью, закрыть ее задумчивый профиль. Она могла бы быть более преданной брату, чем сестры, но ей было всего лишь семнадцать.

– Габриэль нуждается во мне больше, чем я нуждаюсь в этом дурацком балу.

– Я не сомневаюсь, что вы отлично заботились бы о брате, – сказала Саманта, тщательно выбирая слова, – но я уверена, что ему было бы гораздо приятнее знать, что вы дебютировали и получили шанс найти мужа, который будет обожать вас так же сильно, как и он.

Гонория благодарно посмотрела на нее, а мать Габриэля поднялась и шагнула к французскому окну, которое оставили наполовину открытым, чтобы освежить душную комнату.

Она встала там, пристально глядя в темнеющий полумрак, тень легла на ее глаза.

– Я не знаю, как он может выносить жить такой жизнью. Иногда я думаю, что было бы милосерднее, если бы он просто…

– Кларисса! – рявкнул маркиз, садясь в кресло и с силой опуская трость на пол.

Леди Торнвуд резко обернулась, в ее голосе ясно прозвучала истеричная нотка.

– О, почему бы просто не сказать это вслух, Теодор? Каждый из нас думает об этом, когда смотрит на него.

Саманта поднялась на ноги.

– Думает о чем?

Мать Габриэля повернулась к ней, ее лицо приобрело жесткое выражение.

– Что было бы милосерднее, если бы мой сын умер на палубе того судна. Было бы милосерднее, если бы его жизнь закончилась легко и быстро.