Я полистал этот комикс. Сработано умно. Тут ничего не нужно доказывать и объяснять. Городовой он и есть городовой. Из гоголевского «Ревизора» по всей России известно, что в городовые назначают одних держиморд, да и офицеры у них в большинстве своем тоже держиморды.

– Что в рисунках изображено неправильно? – спросил я директора департамента.

– Какие же, скажите на милость, рыцари с погонами городовых? – кипятился директор. – Городовой он и есть городовой.

– Так и на рисунках тоже показано, что городовые совершенно не рыцари, а в газетах пишут, что они рыцари правопорядка, – сказал я. – В чем же неправда? В тех же газетах пишут, что полицейским может быть человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. А это на рисунках можно разглядеть?

Смотрю, директор начал багроветь. Думал, что я сейчас буду его успокаивать, говорить, что правильно бьете палками всяких там скубентов и профессоров с лекаришками. Типа, бейте и ничего вам за это не будет.

– Так что же нам делать? – спрашивал он.

– Тут вам надо решать, – сказал я. – Чем больше вы будете бить людей, тем больше будет таких книжек, тем больше людей будет ненавидеть вас, а потом радикальные элементы снова будут создавать боевые дружины, которые уже были в 1905 году. А суды кого судят? Тех, кого избивали палками, и приговаривают их к каторжным работам. И чем сильнее будут репрессии, тем эффективнее будет работа социалистических агитаторов, тем больше будет демонстрантов.

– Вы полагаете, что мы должны идти на поводу у этих смутьянов? – и директор департамента встал из-за стола.

– Не мне вам указывать, господин тайный советник, – сказал я. – Но вашу озабоченность я доведу до его высокопревосходительства. Честь имею.

Я щелкнул каблуками и вышел. Дойдет ли до этого человека то, о чем я ему намекал. Вряд ли. Они боятся уголовников, а вот людей, идущих с политическими и экономическими требованиями, они не боятся, и поэтому бросят все силы на них, потому что уголовники для них социально близкие. А потом начинается революция и в результате случается то, о чем говорил великий поэт.

Глава 58

Со сроками аудиенции у ЕИВ я ошибся. Меня вызвали в шесть часов, когда ЕИВ и премьер пообедали. В приемной сидел и Распутин, тепло поприветствовавший меня.

– Чего-то меня подмораживает, – признался он. – Как вот папенька с маменькой нас встретят, а?

– Нормально встретят, – сказал я. – Они люди разумные и детей своих любят.

Затем пришел курьер и пригласил Распутина в покои.

Мне хотелось закурить, но я не делал этого, потому что только закуришь, так последует срочное приглашение. Я сидел и ждал, а приглашения все не было. Прошел, наверное, час, мне просто лень было доставать часы, и я закурил. И сразу же пришел курьер и пригласил меня в высочайшие покои.

Покои – это большая комната. Обстановку я описывать не буду. Это не так важно, какие были стулья или кресла, что было на столе, какая обувь была на ногах и прочая дребедень, которая пишется только для того, чтобы текст получился более объемным и можно было отвлечь внимание читателя от главных элементов.

Так вот, государыня сидела за столом и что-то рассматривала. Государь и его премьер сидели в креслах возле маленького стола. Царь курил, а Григорий Ефимович стоял на коленях у иконостаса в углу и истово молился.

– Вот он, Ангел, спрашивай его, маменька, он все наперед знает, – чуть ли не завыл Распутин, становясь на колени перед царицей.

– Правильно ли он говорит? – спросила меня Александра Федоровна.