– Это вы так вербуете свою агентуру? – спросил я. – Я сейчас в армии, и вы прекрасно знаете отношение офицерского корпуса к корпусу жандармов. Мне тоже придется проявлять корпоративную солидарность.

И снова подполковник Скульдицкий полыхнул слегка заметным румянцем.

– Что у вас за манера обижать своих собеседников? – сказал обиженно подполковник. – Я к нему по-дружески, а он сразу выстраивает вокруг себя неприступную стену.

– Не обижайтесь, Владимир Иванович, – успокоил я его, – конечно, я помогу. У меня сейчас обратной дороги нет. Соцдеки все заносят в записные книжки. И архивы ваши рано или поздно попадут в их руки, да и контрразведка у них работает неплохо. Так что, сколько веревочке ни виться, а шила в мешке не утаишь. И в армейскую агентуру подлецов вербовать не надо, предадут первыми.

– Дело не в этом, – сказал Скульдицкий, – нам позарез нужны такие офицеры, как вы, которые понимают ход событий и знают, что нужно делать. Подумайте, если решите, то вам будет обеспечен быстрый служебный рост, и вы займете достойное положение в нашей иерархии, возглавив перспективное направление борьбы с новой революцией.

– Вы уж не обижайтесь, любезный Владимир Иванович, я искренне ценю ваше участие ко мне, – ответил я, – но я буду белой вороной в вашей среде. Я считаю, что бороться нужно не с революцией. Нужно разрушать революционную базу революционеров – пролетариата и беднейшего крестьянства, причем не путем его физического уничтожения, а повышением их материального и культурного уровня до такого положения, когда у них главными будут личные интересы, а не революционные идеи.

В корпусе жандармов должны быть не держиморды, множащие число потенциальных революционеров, избивающие безоружных людей, отправляющих в армию студентов, изгоняющих их из университетов и садящих в тюрьмы. Этих держиморд можно выгнать из Отдельного корпуса жандармов, но Отдельный корпус жандармов из них выгнать невозможно. Это как зачумленные. Чума не лечится и жандармский синдром тоже неизлечим. Даже члены семьи обоего пола становятся жандармами в миниатюре.

И это не всё. Власть должна меняться в соответствии с меняющейся обстановкой. Это, простите за сравнение, как беременная женщина, которой нужно рожать, а ей говорят, что если она выпьет пару горьких порошков, то все у нее пройдет. Вы думаете, царь и правительство это понимают и пойдут на это? Никогда. Легче вышвырнуть из Отдельного корпуса жандармов такого смутьяна, как я, и продолжать делать все, что делалось до сегодняшнего дня.

Вы думаете, что задавили революционное движение «столыпинскими галстуками»? Ничего подобного. Вы оставите потомству «столыпинский вагон», а они поставят его на колеса, и по городам будут ездить столыпинские автомобили, хватая в клетки людей, которые косо смотрят на власть.

Вы еще забываете, что пролетариату и беднейшему крестьянству нечего терять, кроме своих цепей, и в борьбе за мечту их поддержит русская интеллигенция, с которой они потом расправятся и воспитают свою интеллигенцию, которая снова будет стремиться к революции.

К чему становиться белкой, которая тысячелетиями крутит колесо поймавшего ее человека? Пусть когда-нибудь белка выскочит из колеса и побежит по своему пути на заветную елку или на заветный кедр щелкать свои любимые орехи. Все демократические преобразования после 1905 года похожи на щепотку орехов, которую кинули белочке в парке.

– Загадками говорите, Олег Васильевич, – сказал жандарм, – внутренне я понимаю, в чем суть сказанного, но вся натура моя, как человека государственного, восстает против, а что будет впереди – непонятно. Мы друг друга поняли, только никому не говорите о том, о чем мы говорили, в частности, вашему другу Иванову-третьему.