До полицейского участка ходу было минут десять, и мы пошли вместе, рассказывая друг другу те новости, которые особого значения не имеют, зато заполняют время общения для поддержания знакомства.

В съезжей избе, это что-то вроде нынешнего «обезьянника» в отделении милиции, мне показали задержанного монаха.

Чтобы никто меня не укорял в незнании истории, съезжая изба (приказная) – в России семнадцатого века – это канцелярия воеводы, куда съезжались служилые люди уезда на смотры и перед походами. Термин «съезжая» применялся в восемнадцатом-девятнадцатом веках к городским полицейским органам, а в двадцатом веке это стало местом содержания задержанных правонарушителей. Там же были районный полицейский участок и районная пожарная команда, возглавляемая брандмейстером в золотой каске с гребнем, огромным городским гербом и витыми золотыми погонами, как у статского генерала. Все это великолепие меркло от того, что там же были конюшни полицейского участка и пожарной команды. Пожарные выезды были конными, и у полиции были конные выезды, благо автомобилей в то время было очень мало и в основном в столицах. Лошадей заправляют не бензином, а сеном и овсом, которые перерабатываются в организме лошадей в крупные «яблоки», издающие соответствующий запах. Вывоз навоза два раза в неделю, а до даты выезда в дальнем углу участка росли навозные кучи, парившие зимой, а летом, особенно после дождей, выпускавшие на улицу ручейки темно-зеленого цвета.

– Хлыстовец тобольский, – сказал мне Иванов-третий. – Тобольской консисторией на него заведено дело о распространении лжеучения, подобного хлыстовскому, и образовании общества последователей своего лжеучения. Он возьми, да в бега подайся. Вот, по ориентировке и задержали. Смотри, как глазищи-то от похотства горят.

Я смотрел на монаха и не верил глазам. Точь-в-точь Распутин Григорий Ефимович. А может, я и ошибаюсь. Хрен с ним, может, и ошибаюсь, но попробовать можно.

– Разреши мне переговорить с ним тет-а-тет, – попросил я друга по совместной борьбе с революцией и терроризмом.

– Поговори, – удивился коллежский секретарь, – тебе, как поэту, это может быть полезным, может, стишок какой напишешь.

Я снял шашку, отдал ее Иванову и вошел в клетку. Иванов деликатно вышел в другое помещение.

Глава 32

Присев на лавку, я спросил у монаха:

– Ты знаешь, кто я такой?

Монах посмотрел на меня и сказал с кривой улыбкой:

– Как же тебя не знать, ты ангел небесный, с неба спустился меня просветить.

– Зря смеешься, Григорий Ефимов. Я первый из призванных учеников Христа и покровитель Святой России. Ты мне нужен для великого дела. Чуешь меня?

Монах оторопел. Он пытался сверлить меня своим взглядом, но я знал, с кем имею дело, и этот взгляд на меня не действовал.

– Что, хотел взять верх над ангелом? – спросил я монаха. – Ты гордынюшку-то свою смири, а не-то я естество твое снова Господу Богу передам на хранение, и будешь ты выхолощенным мерином, который может только ржать да жрать.

Монах бросился на колени и начал быстро читать «Отче наш», осеняя меня крестным знамением, вероятно, дьявола хотел изгнать.

– Не вздумай плюнуть на меня, – сказал я, – а то я тебя и языка лишу, чтобы ты землю не пачкал и языком своим баб не смущал и их не пачкал.

– Прости меня, отче, – сказал монах и заплакал. – Грешный я. А как с грехом своим совладать, не знаю.

– Слушай меня, – грозно сказал я. – Я тебе дам возможность спасти Россию, тогда все грехи прощу тебе.

– Что я должен делать? – спросил монах.