День шел за днем, и настало время экзамена у Марфы Никаноровны. Она хирургическая сестра с образованием и опытом, а специализированные курсы дают врачебную квалификацию. Я не сильно разбираюсь во врачебных квалификациях, но она должна получить категорию младшего врача. Упорство, моя помощь и поддержка помогли.

Вручение Марфе Никаноровне диплома совпало с вручением указа о производстве меня в поручики с причислением к армейской пехоте, о чем настоятельно просил генерал-губернатор Степного края генерал Надаров в прошении о производстве. Это было нечто. Моя должность, награды, ходатайство жандармского управления и вот, представьте себе – поручик!

И снова кабинет генерала Надарова. И снова там генерал-лейтенант Медведев и подполковник Скульдицкий.

– Иди, молодец, сюда, – сказал генерал, – посмотрю я на тебя, какой ты стал. Если так пойдет, то еще при нашей жизни в военные министры выйдешь, нас, стариков, песочить будешь. Сперанский, подойдите сюда, – позвал генерал своего адъютанта, – помогите нам погоны новые надеть.

Погоны надеваются очень просто. Пуговица на шнурке. Развязывается узелок, снимается пуговица и погон уже снят. Надевается точно так же. В обратном порядке надевается новый погон, в отверстие продевается шнурок с пуговицей, шнурок продевается в отверстия на кителе, шнурок завязывается и все готово.

Приятно получать золотые погоны. Когда я в первый раз получил золотые погоны, то я как лошадь постоянно осматривал их, не поворачивая головы.

– А вот это еще подтверждение вашего офицерского состояния, – сказал генерал-губернатор и вручил мне эполеты с тремя звездочками.

– Служу царю и Отечеству! – сказал я.

– Не посрами нас, сынок, – напутствовал меня генерал Надаров.

Вышедший вслед за мной подполковник Скульдицкий сказал, что по приватным данным, за мое производство в поручики перед царем ходатайствовал и сам святой старец Григорий Ефимович Распутин.

– Вы-то откуда старца знаете? – недоумевал жандарм.

– Да как-то так, познакомились на съезжей в полицейском участке, – рассказал я, – он был арестован по хлыстовскому делу в прошлом году. Поговорили с ним малость, дал ему внушение, чтобы не охальничал, но я не говорил, кто я такой, вот что удивительно.

– Да уж, – согласился Скульдицкий, – тут без Божьего промысла не обошлось. Только вы не зазнавайтесь и, если что, помогите жандармскому корпусу одолеть революционную заразу.

– Если сами не будете плодить революционеров, то помогу, – пообещал я.

– Хочу предупредить, – сказал подполковник Скульдицкий, – что трое почтенных членов городского общества готовились вызвать вас на дуэль. Все ожидали, когда вас произведут в офицеры и вас можно будет вызвать на дуэль.

– За что? – изумился я.

– За ваши стихи, – улыбнулся подполковник. – Жены этих господ прямо-таки страдали по вам и вызвали неуемную ревность в супругах. И эти же жены уговорили мужей отказаться от этой затеи, сказав, что у них нет никаких шансов остаться в живых.

– Сколько же старорежимной глупости остается в обществе, – сказал я. – Вместо дуэли можно просто набить морду, и честь защищена, и кровь из носа пустили.

Прямо из генерал-губернаторства я поехал на извозчике на вокзал, чтобы встретить Марфу Никаноровну, возвращающуюся из Тобольска после сдачи экзаменов.

Сначала Марфа Никаноровна пыталась обойти меня на перроне стороной, выглядывая, вероятно, меня, но не находя взглядом.

– Сударыня, – остановил я ее, – это же я вас встречаю.