Миссис Пенимен не имела ни малейшего желания беседовать с миссис Монтгомери, с которой она даже не сочла нужным знакомиться, и, выслушав зловещие пророчества сестры, еще раз пожалела о том, что благородному мистеру Таунзенду судьба уготовила столь горькое разочарование. Он создан был для наслаждений, но если окажется, что наслаждаться нечем, как же ему быть счастливым? И миссис Пенимен овладела навязчивая идея: деньги ее брата должны достаться молодому человеку; проницательность подсказывала ей, что сама она едва ли может рассчитывать на этот капитал.

— Если он не завещает деньги Кэтрин, то, уж конечно, не откажет их и мне, — говорила она.

24

В течение первых шести месяцев за границей доктор ни разу не заговорил с дочерью о предмете их разногласий, — таков был его план, да к тому же мысли его были заняты другим. Бесполезно было бы пытаться понять чувства Кэтрин, не задавая ей прямых вопросов: ее манер, которые и в привычной обстановке родного дома не отличались выразительностью, не оживили ни горные пейзажи Швейцарии, ни итальянские памятники старины. Спутница она была благоразумная и послушная — на прогулках хранила почтительное молчание, никогда не жаловалась на усталость, всегда с готовностью продолжала путь в назначенное отцом время, не позволяла себе глупых замечаний и не предавалась чрезмерным восторгам. "Ума в ней ровно столько, сколько в узле с платками и шалями", — говорил себе доктор; главное преимущество Кэтрин перед платками и шалями заключалось в том, что если узел временами терялся или вываливался из коляски, то девушка всегда была на месте и сидела прочно и надежно. Впрочем, отец не находил в поведении дочери ничего неожиданного и не спешил объяснить узость ее интересов расстроенными чувствами; она не выказывала ни малейших признаков страданий, и за долгие месяцы заграничной жизни доктор ни разу не слышал, чтобы его дочь вздохнула. Он полагал, что она переписывается с Морисом Таунзендом, но держал свое мнение при себе: письма молодого человека ни разу не попались доктору на глаза, а корреспонденцию девушки всегда отправлял посыльный. Возлюбленный писал ей весьма регулярно, но свои эпистолы вкладывал в послания миссис Пенимен, так что, подавая Кэтрин пакет, надписанный рукой сестры, доктор каждый раз становился невольным пособником любви, которую осуждал. Кэтрин думала об этом; еще полгода назад она сочла бы своим долгом предупредить отца, но сейчас полагала, что делать это не обязана. Сердце девушки хранило след раны, нанесенной отцом, когда она заговорила с ним, как ей подсказывала совесть; теперь она уже не станет так говорить с ним, хотя и постарается как можно меньше огорчать его. Письма возлюбленного она читала тайком.

Однажды на исходе лета путешественники очутились в пустынной альпийской долине. Они долго поднимались на перевал — шли пешком и намного обогнали свой экипаж. Доктор заметил тропу в боковой лощине, которая, по его верному расчету, могла намного сократить подъем. Они пустились этой извилистой тропой и в конце концов сбились с пути; лощина оказалась густо заросшей и усеянной камнями; прогулка превратилась в трудный переход. Впрочем, оба они были отважными ходоками, и приключение не раздосадовало их. Время от времени они останавливались, чтобы Кэтрин могла отдохнуть. Она присаживалась на какой-нибудь валун, глядела на суровые скалы, на закатное небо. День клонился к вечеру; дело было в конце августа, подступала ночная тьма, и уже стало прохладно — они достигли значительной высоты. Западная часть небосклона полыхала холодным красным заревом, придававшим склонам лощины еще более дикий и сумрачный вид. В одну из таких передышек отец оставил Кэтрин и, отойдя, поднялся повыше, чтобы оглядеться. Кэтрин потеряла его из виду; она одиноко сидела в тишине, нарушаемой лишь журчанием горного ручья где-то неподалеку.