Говорившая между тем взглянула на хозяина:

    – Какова же цена?

    Товарно-денежные отношения, как им и положено, тут же явили себя во всей красе. У Жени даже слегка ёкнуло сердце. Да, она кое-что слышала о вольных забавах благородных древнегреческих женщин… Однако ей показалось, что эти особы всё же вряд ли устроят ей полномасштабный «хентай» с наручниками, тисками и длинными иглами. Ура! Анагора выложила деньги без колебаний. Узнала имя своего приобретения – и подала Жене руку, чтобы свести её с помоста в знак обладания. И уже через полчаса повозка остановилась перед сложенной из камня оградой, за которой в глубине сада виднелись чистые белые стены.

    Вокруг дома высились исполинские кипарисы. Раскидистые платаны отбрасывали густую тень. В воздухе витал ни с чем не сравнимый аромат роз. «Ну да, а на заднем дворе пороли невольников…» По крайней мере, так утверждал учебник истории. А может, не учебник, а какое-то фэнтези якобы про древнюю Грецию, поди сейчас вспомни. Женя успела вообразить, как состарится в рабстве под этими вот платанами. В глазах немедленно защипало. Но тут навстречу выбежала девушка, и Анагора приказала ей:

    – Позаботься о новой рабыне.

    Та почтительно улыбнулась хозяйке и потащила Корнецкую на кухню.

    В доме чувствовался достаток. Коротко остриженная смешливая повариха молча выставила перед Женей холодную рыбу в остром соусе, сыр и миндаль, разложила ещё тёплые псестионы – ячменные пирожки с мёдом, зажаренные в масле. И, подмигнув весёлым глазом, наполнила чашу неразведённым кипрским. У варваров ведь, кажется, принято пить вино именно так?

    Когда Корнецкая наелась до отвала, ей нагрели воду в большом медном котле. Всё та же девушка помогла новенькой как следует вымыться, а потом отвела в комнату и указала на соломенный тюфячок. Изъяснялась она всё больше жестами, видимо полагая, что хозяйское приобретение аттическим не владеет. Впрочем, у Жени и не было особой охоты ни с кем разговаривать. Она провалилась в благодатное небытие сна, не успев даже загадать о заветном: вот бы проснуться у себя дома перед телевизором, показывающим исторический фильм…

    Когда её разбудили, стоял вечер следующего дня. Сквозь широко распахнутые ставни внизу открывался вид на белые улочки Керамика, из-за Акрополя возвышалась гора Ликабетт, а Пирейская дорога струилась жёлтой змеёй между холмов к Афинской гавани.

    – Поспеши, тебя госпожа зовёт!

    Кажется, начиналась рабская жизнь… С порками на заднем дворе и булавками, вколотыми в грудь. Корнецкая едва успела плеснуть холодной водичкой в лицо. Служанка повлекла её во внутренние покои и в спальной комнате заставила преклонить колени у невысокого ложа Анагоры.

    Та красовалась на нём полностью обнажённая. То есть не красовалась, а явно пребывала в самом естественном для себя состоянии. Заставив Женю скинуть грязную, сплошь порванную эксомиду, она долго рассматривала совершенное тело своей покупки, затем приблизилась и, велев подняться, спросила:

    – Кто ты по крови?

    – Я из далёкой северной страны… – по-прежнему не понимая, как это ей удаётся, отозвалась Корнецкая на древнем аттическом наречии. Ласковые пальцы хозяйки вдруг коснулись её сосков, и Анагора произнесла нараспев:

    – Нежный огонь разливается в моей груди,

    когда я вижу тебя,

    и с душой, полной сомненья,

    я безмолвствую…

    «Ох, мама мия. Вляпалась.