Однако Анагора отстранилась, глядя на неё с любованием и печалью, как на нечто желанное и недостижимое.

    – Ты действительно прекрасна, «хорошо рождённая». [30] Но испить тебя навряд ли суждено мне, ведь ты – мой дар пленительной Леэне, чье тело обнимали руки десятой музы, самой божественной Сафо…

    «Сафо? Сафо… Это случайно не та, которая…»

    По всему получалось – именно та. Во веки веков прославившая остров Лесбос и всё, что с ним связано. Анагора достала небольшую шкатулку, и Женя скоро убедилась, что кое до каких знаний древних нам в самом деле ещё расти и расти. По крайней мере, всякие там «Шанели» и «Живанши» отдыхали наверняка. И то, что играючи сотворила с её телом Анагора, современным мастерам эротического макияжа не приснилось бы даже в самом завистливом сне…

    – Да, мастодетон тебе точно не нужен. – Анагора выбрала из своего платья нежно-зелёный хитон из тончайшей индийской ткани, удивительно оттенивший волосы Корнецкой. Надела поверх него на Женю серый химатион и, застегнув пряжку на левом боку упакованного по всей форме подарка, принялась собираться сама.

    Солнце уже исчезло за вершинами величавых кипарисов, когда запряжённая парой повозка весело покатилась сквозь вечернюю прохладу афинских улиц. Скоро хозяйка с невольницей уже поднимались по широкой, выложенной мрамором лестнице в небольшой сад, в котором цвели одни только розы. Цветы женской сущности, Афродиты и любви.

    Входная дверь оказалась незапертой. Миновав проход, озарённый висевшим на бронзовой цепи лампионом, Анагора с Корнецкой оказались в ароматном сумраке передней комнаты. Здесь их слуха достигли сладострастные женские стоны, отчетливо доносившиеся из спальни. «Ого. Кто-то даром времени не теряет…» – подумалось Жене. Сексуальная ориентация у неё была – нечем похвастаться – сама что ни есть обычная, а значит, при мысли о лесбийской любви вроде полагалось испытывать ужас и отвращение. Странно, ни того ни другого почему-то не возникало.

    Госпожа тронула её за руку и улыбнулась:

    – Сейчас Леэна отдаст пыл сердца своего, и мы зайдем.

    Действительно, скоро раздался крик страсти, а когда стоны затихли, Анагора за руку ввела Женю в небольшую спальную комнату, напоённую ароматами будоражащих благовоний.

    И вот тут, кажется, ужас и отвращение довелось испытать самой Анагоре!

    По крайней мере, она замерла и ошеломлённо уставилась в сторону ложа. Потупившаяся было Женя немедленно вгляделась туда же: караул, что ТАКОГО увидела там её весьма раскрепощённая госпожа? Окровавленный труп? Волосатого похотливого шимпанзе?

    Оказалось – ничего особенного, по крайней мере по Жениным меркам. Освещённые тусклым светом однопламенного лампиона, там всего-то возлежали, обнявшись, меднотелая светловолосая женщина и широкоплечий обладатель густой, чёрной как смоль бороды.

    – Ты, ты… с мужчиной! – Рука Анагоры враз похолодела, поэтесса вздрогнула и пошатнулась, да так, что Корнецкой захотелось её подхватить. Леэна же, ничуть не смущаясь, мягко соскользнула на пол и приблизилась к вошедшим, неся с собой запах здорового тела, мускуса и утолённой страсти.

    – Не всегда трибада пребывает во власти Антэроса, временами ложится она на алтарь Афродиты! – Афинянка повела скульптурным плечом. – Вспомни, Анагора, мою наставницу, великую Сафо, из-за любви к мужчине кинувшуюся в море с Левадийской скалы!

    Видимо, в переводе на русский это было вроде призыва «не быть святее Папы Римского».