Видимо, в переводе на русский это было вроде призыва «не быть святее Папы Римского».

    А Леэна качнула плавно крепкими бёдрами и продекламировала:

    – Насколько было бы лучше, если бы наши сердца были вместе

    И передо мной не разверзались бы мрачные бездны!

    Ты так гордился этим сердцем, Фаон, ты говорил,

    Что природой оно создано для любви…

    – Дивные слова, Анедомаста-дерзкогрудая! – Поднявшийся с ложа бородатый муж пылко глянул на Леэну, а та указала на него правильно очерченным подбородком:

    – Это Леонтиск, философ-орфик. В душе его, где прежде безраздельно царила мудрость Персефоны, недавно поселились Афродита с проказником Эротом. И, дабы обрести былую ясность мыслей, незатуманенных страстями, он по закону аналогий врачует подобное подобным. То есть ныне ведет себя как истинный теликрат: заманивает женщин в сети и разбивает их наивные сердца…

    – О, Мелибоя, услада жизни моей! – полушутя отозвался философ. – Теперь я буду верен только тебе!

    – Скажи мне скорее, кто эта Тельгорион-очаровательница, что стоит рядом с тобой, Анагора? – спросила Леэна. – Глаза её подобны глубинам Эгейского моря, на губах поцелуев желанье живёт, а шея подобна мраморной колонне!

    – Это мой дар тебе, Панторпа – дающая наслаждение… – Прекрасные глаза Анагоры внезапно увлажнились слезами. – Быть может, ты найдёшь в ней то, чего я не смогла отдать тебе, желанная…

    И, не в силах сдержать рыданий, она стремительно бросилась к выходу. Было слышно, как через минуту помчалась прочь её повозка.

    – Ах, моя бедная, чувствительная Анагора…

    Впрочем, Леэна уже вновь улыбалась. Узнав, что подарок зовут Евгенией, она заставила Корнецкую выпить неразведённого ярко-розового сирийского вина, потом принялась бережно раздевать её, словно разворачивая закутанную в шелка хрупкую драгоценность. Когда на Жене остались только сандалии, Леэна повернулась к Леонтиску:

    – Проверим, философ, меру твёрдости слов твоих и нерушимость любви!

    Она вышла и, вскоре вернувшись с двухпламенным лампионом, ярко осветила почти не тронутое загаром тело своей новой рабыни.

    – Взгляни, Леонтиск, сколь пленительна грудь, по цвету подобная пене морской, ты на бёдра взгляни – они бархатисты и формой своею чудесны, а лоно, стыдливо укрывшись меж ними, готово, как ножны, принять твой, о муж, в небо вздыбленный меч…

    На секунду замолчав, она вдруг подтолкнула Корнецкую к философу:

    – Я дарю тебе её, непостоянный. И клянусь во имя Урании, что навряд ли бессмертные Боги дадут тебе силы противиться чарам Эрота и помнить о клятвах любовных своих…

    «Приплыли. А ещё говорят, что подарки нельзя передаривать…»

    Леэна рассмеялась с неожиданной горечью, а Леонтиск, всё пристальнее всматривавшийся в Женю, вдруг вскочил и, подойдя, уставился на её упругий шелковистый живот. Потом протянул руку, и Корнецкая невольно напряглась: если у них тут поэтессы такие, то каковы же философы?.. Но оказалось, что влекло его вовсе не пресловутое лоно, а территория чуть пониже пупка, где семь одинаковых по цвету и величине родинок располагались в виде созвездия Большой Медведицы. Необъяснимо оробев, философ благоговейно дотронулся рукой до её затылка.