Тем временем поднялся обладатель оранжевого одеяния, размещавшийся в северной стороне зала. Голос его был низок и, подхваченный акустикой зала, загрохотал оперными перекатами.

    – Именем Зурвана [34] невыразимого, – говоривший воздел руки к небу, – благодатью великого Ахура-Мазды давшего мне право это, я тебя обвиняю, Кратаранга, в применении хварэны, дарованной тебе при рождении, на благо Ангра-Маинйю [35] Ненавистного!

    «Кого, кого?..» – Юркан понимал происходившее с пятого на десятое, но жгуче хотел разобраться. И чему, спрашивается, его поколение учили на школьных уроках истории? Вдалбливали про каких-то жирондистов, луддитов и, Господи прости, санкюлотов. Вот спасибо-то, пригодилось!

    – Исследуя силы, положенные в основание сущего, ты нарушил запрет и вторгся в познанию не подлежащую область. Дерзко проник ты в основы живого и сотворил чудовище, в сердце вселяющее страх с отвращением, – разумную суку!

    Говоривший проглотил слюну, а «шуба» на полу клетки вдруг зашевелилась и, поднявшись на лапы, оказалась собакой. Очень большой и очень красивой, похожей на среднеазиатскую овчарку. Была ли она в самом деле разумна, понимала ли, что речь шла о ней? Так или иначе, она встала рядом с хозяином и подсунула голову ему под руку, как бы говоря: «Я с тобой, Кратаранга. Всё будет хорошо…»

    – В гордыне своей ты уподобил себя дочери Зурвана, Вакшье, и, на запрет не взирая, по воле своей покидал Зурван-карана, разматывая времени нить с другого конца! – Обладатель оранжевой хламиды повернулся к судьям и заключил: – По законам хайратским преступнику надлежит быстрая смерть. Так сказала мне совесть.

    «Во ребятки дают. Теперь только дождаться тьмы, пришедшей со Средиземного моря…»

    Юркан услышал, как сидевший в самом центре судейского стола спросил:

    – Скажи, Кратаранга, зачем ты захотел, чтобы скамья защиты была свободна?

    И он указал на пустующие места у подножия помоста.

    Кратаранга презрительно рассмеялся:

    – Как могут низшие понять поступки и устремления отмеченного царской хварэной? Как могут они обвинять его или защищать?

    С этими словами он распахнул одежду, обнажая могучий, с выпуклыми мышцами торс, чтобы все собравшиеся могли узреть знаки высшей человеческой отмеченности. Уж наверное, порфироносные авторитеты видели эти знаки далеко не впервые, но впечатление всё равно было явно не слабым.

    – Признаю справедливым лишь суд царей! – Кратаранга насмешливо глянул в сторону владыки Хайрата. – Что ж, братец, отними мою жизнь, только вспомни вначале, как я спас твою в великой битве у Солёного озера. А вам, служители закона, скажу так. – Он гордо повёл подбородком в сторону судейского стола. – Скажу, что мужеложство никогда не манило меня. А что касается остального – вся моя вина в том лишь, что ум мой дерзок, а душа не ведает страха! Для чего свыше ниспослан нам разум, если не ради того, чтобы дерзко к тайнам стремиться?

    Юркан уже сообразил: бытовавшими здесь приёмами красноречия этот человек владел виртуозно. Что такое «хварэна», которую тут без конца поминали, разобраться сновидец ещё не успел. Но если она имела хоть что-то общее с «харизмой», набившей россиянам оскомину в политических баталиях нашей собственной недавней истории, – можно было не сомневаться, что Кратаранга и без специальных защитников как нефиг делать перетянул бы на свою сторону любой суд.

    Если бы только ему дали полностью высказаться.