– Почему?

– Боюсь, также по причинам политическим, – отвечало без запинки лицо.

– А чем вы занимаетесь сейчас?

– Сейчас, – лицо на минуту задумалось, – сейчас я преподаю в садоводческой школе специальные предметы.

– Продолжаете ли вы сейчас научную работу без помех?

– О да! – Лицо улыбнулось как на рекламе кока-колы. – Безо всяких помех!

– И какие же вы исследования проводите, позвольте спросить?

– Я провожу исследования, – лицо состроило важную мину, – исчезающих видов бабочек в Верхней Баварии.

– Будут ли опубликованы результаты ваших исследований?

– Да, – отвечало лицо, – в самом скором времени!

Я уже хотел выключить телевизор и убрать лицо, по крайней мере на эту ночь, когда на экране появилась фигура канцлера, господина Вилли Брандта. Он выступал в бундестаге, полемизируя с тезисами партии «зеленых». «Вы не знаете даже, – сказал я громко, поскольку в комнате никого не было, – вы даже не знаете, господин канцлер, какого они сейчас приобрели союзника!» – и выключил телевизор, боясь, чтобы с экрана не выскочило вдруг лицо – то самое лицо из прошлого с дорисованными Вайзером усами.

Открытие это пришибло меня окончательно, и, как я уже писал, на следующий день я вернулся в Мюнхен к своему дядюшке, у которого был красивый дом, газон и машина, и ничего больше. Я размышлял о том, почему женщина, выглядевшая как домохозяйка, била М-ского по лицу, и даже сегодня картина эта будит во мне смешанные чувства, ибо если М-ский летом ловит исчезающих бабочек в Нижней или Верхней Баварии, то наверняка встречается там с какой-нибудь баварской домохозяйкой и так же, как над Стрижей, стоит над горным ручьем, который заглушает звук оплеух крепкой немки.

Что было дальше? Да, мы поверили Вайзеру, поверили в его сказочку. Если он не хотел быть ни вождем, ни пиратом, то почему бы ему не стать артистом, выступающим в цирке? Мой сон – так я тогда думал – только подтверждал это предположение: Вайзер как никто другой, казалось, рожден был для укрощения диких зверей. Только зачем ему понадобились пиротехнические эффекты и весь этот арсенал, собранный в подвале заброшенного кирпичного завода? Этого я понять не мог, так как одно с другим имело мало общего. Поэтому я верил, но не до конца, доверял, но не вполне и, ни с кем не делясь своими сомнениями, приходил на очередные взрывы в ложбину за стрельбищем. После каждого такого похода ранка в ноге снова начинала ныть, мать ужасно на меня кричала и еще строже следила, чтобы я никуда из дому не выходил. Об отдельных взрывах я не буду рассказывать второй раз. Они были такими, какими я их описал. Больше ничего я сказать о них не могу, я ничего не утаил и ничего, пожалуй, не упустил. А Вайзер? Помимо проведения взрывов, он по-прежнему учил Шимека и Петра стрелять – или в подвале завода, или в ложбине. Я ужасно скучал дома, зная, что они неплохо развлекаются. Однако выходить боялся – не из-за матери, а из опасения, что излишняя нагрузка на больную ногу не позволит мне отправиться на следующий взрыв, о котором я всегда узнавал накануне от Шимека или Петра.

Прошло довольно много времени, и однажды я увидел на небе первые облака. Их высокие вытянутые в длину перья не предвещали, правда, перемены погоды, но я мог теперь сидеть у окна, подперев подбородок руками, и наблюдать плавные изменения форм на голубом, как аквамарин, своде. Новости Шимек и Петр приносили обычные: в заливе «рыбный суп» стал чуть пожиже и на песке нет больше вонючих груд гниющей дохлятины, но о купании нечего и мечтать. Смельчак, рискнувший сунуть в воду ногу, тут же с отвращением ее выдергивал.