Алиция что-то покупала в киоске на Ратушплаце – естественно, в Копенгагене. Я стояла рядом.

– Пить хочу, – сердито сказала я. – И вообще, поторопись, мне пописать надо.

– Вы уж решитесь на что-нибудь одно, – сурово и неодобрительно произнес бородатый тип у меня за спиной, – а то у вас конфликт потребностей получается.

Затем я напоролась на лайнер «Стефан Баторий» .

Я все-таки очень привыкла, что в Дании меня никто не понимает. В зале ожидания порта я должна была встретиться с матерью Эльжбеты, Марысей, которая ехала в Канаду и транзитом везла для меня вареники. Толпа с «Батория» бурлила вокруг нас.

– Мать честная, ну и толстая же бабища! – неосмотрительно вякнула я.

Марыся тревожно вздрогнула, а баба посмотрела на меня таким взглядом, что каждый порядочный человек на моем месте пал бы трупом от стыда. Я совершенно забыла, что эти с «Батория» знают польский не хуже меня.

В Польше мы обе с Алицией три дня водили по городу двух французов, прилизанного блондинчика и негритянку. Замученные французским языком, мы слегка потеряли голову и забыли, где находимся. Французы польского не знали, поэтому при них мы могли говорить все, что угодно, лишь бы на лице была улыбка и приятная гримаса. В кафе в Вилянове я пошла с девицей в туалет, где темнокожая красавица сидела невыразимо долго. Потерявшая терпение Алиция вместе с парнем ждали возле дверей.

– Что вы делали в этом сраче столько времени?! – с милейшей улыбкой во весь голос спросила она при нашем появлении, пытаясь скрыть раздражение.

– Это не я, это она, – возразила я, прежде чем успела заметить, что все головы повернулись к нам. Общественность в кафе сидела исключительно местная...

Забыла я и о некоторых алжирских перлах. Туда редко приезжал кто-нибудь, хорошо владеющий французским языком.

Одна дама отправилась на базар, непременно желая купить кило пуговичины. Речь шла о баранине, она, естественно, перепутала le mouton и le bouton, барана и пуговицу, и настаивала на своем. Вторая для разнообразия требовала полкило вестибюля. Естественно, она имела в виду печенку, большую такую, foie, только почему-то у нее из этого вышло foyer, то есть вестибюль. Результатов этих попыток я не знаю, все-таки, думается мне, вернулись они домой с покупками, потому что арабские рынки и не такое видали.

Рекорд поставило мое младшее чадо, Роберт. Он пришел на сук, алжирский базар, и стал болтать с арабом, настоящим, местным, в бурнусе и тюрбане.

– Vous-etez Russe? – спросил араб.

– Non, et vous? – ответил Роберт, не задумываясь.

В переводе это звучит не столь светски и блестяще, как по-французски, тем не менее:

– Вы русский?

– Нет, а вы?

Суть в том, что всех наших черт драл и холера трясла, когда их принимали за русских. Мы не желали быть родом из Советского Союза. Видя, какой эффект произвел его ответ, Роберт стал с огромным успехом применять его всюду и повсеместно, и вполне может статься, что тем самым он многим дал информацию к размышлению, потому что все наши с большим энтузиазмом его поддерживали.

Кроме того, я свято уверена, что немедленно после того, как этот последний том я отдам в печать, мне тут же станут напоминать и прочие языковые курьезы. Ничего не поделаешь, поезд ушел, пусть сами и пишут дополнения и поправки.

Опять же, понятия не имею, с чего это я вдруг стала писать про языковые хохмы. Ведь собиралась-то я повести рассказ о наследстве.

Тетя Ядзя несколько раз звонила, огорченным голосом рассказывая, что у нее страшные проблемы. Умерла какая-то дальняя родственница, степень родства раз и навсегда осталась для меня тайной, но вроде бы мать родственницы и моя бабка были двоюродными сестрами, а может, и вовсе седьмая вода на киселе.