В четверг утром я вернулась домой и спокойно уселась за работу.

Ну вот и пожалуйста. Я оказалась в клинике в роли священной коровы, меня холили и лелеяли, берегли и опекали, все хотели меня вылечить – ради меня самой, а не как интересный случай в практике. Профессор, который меня оперировал, был хирург Божьей милостью. Персонал мгновенно реагировал на каждый звонок, уколы делала медсестра, которую я ждала с нетерпением, поскольку в ее исполнении уколы становились прямо-таки развлечением. И мое финансовое положение всему этому не препятствовало. И тем не менее...

В среду в послеоперационной палате я лежала одна, потому что вторничный пациент уже выписался. Говорить я могла беспрепятственно и попросила открыть окно, жарко было, как в аду. Я привыкла к прохладе, у меня дома вообще-то холодно. Сперва мне возражали, потом дежурная медсестра поддалась на уговоры. Приоткрыв окно на три сантиметра, она выждала минуту-другую, потом поскорее снова закрыла окно. Это называлось проветриванием. Я капитулировала, так как иных проблем хватало.

Я категорически воспротивилась катетеру в вене. От этой чертовой иглы рука распухла, что твой кабачок, болела невыносимо, и я взбунтовалась.

– У меня очень много вен, – злым голосом заявила я. – Нравится колоть, Бога ради, колите, но придерживайтесь хоть какого-нибудь разнообразия! А вы каждый раз норовите попасть в тот сгусток крови, который там образуется, чего доброго, рука воспалится... нет уж, спасибо, она мне еще пригодится. К чертовой матери все эти ваши изобретения!

Благодаря своему упрямству мне удалось отвертеться от капельницы. Ну ладно, это я, у меня дурной характер, а каково пациентам кротким?..

Потом я разговаривала на эту тему с кардиохирургом, который навещал мою мать. Оказалось, что я совершенно права.

– У нас о таком даже думать не моги, – возмущенно сказал кардиохирург. – Каждый сгусток крови равносилен убийству, тромб отсасывают всякий раз. Но в других больницах, там, конечно, сами понимаете... Это скандальная практика, но уж так повелось...

Понимать-то я понимаю, но согласиться не могу.

Забирали мы из больницы Марию...

Нет, вкратце не получится, придется опять все сначала. Из каждого события вырастает сто других тем, и приходится раскрывать их все разом.

Я деликатно, но с нажимом умоляла ее не ехать. Она устроилась в качестве сопровождающего врача при пилигримах, которые пешком шли в Ченстохову. В Ченстохове находится почитаемая всем католическим миром чудотворная икона Богоматери. Причем Мария едва успела оправиться после болезни, после антибиотиков, которые вообще ослабляют организм; при субъективно плохом самочувствии она собиралась в длительное путешествие, во время которого ее ждала каторжная работа! Форменный кретинизм. Я скрывала от Марии свои дурные предчувствия, чтобы не накаркать, другие были менее суеверны и ясно говорили о том, что ее ждет автокатастрофа. Никаких результатов – поехала.

Аварию она устроила рекордную.

Никто не мог вообще понять, как это случилось, подозреваю, что, невзирая на все цветистые слова, медицина тоже мало что знает. Милицейские протоколы цитировать не стану, но выглядело это примерно так.

Мария должна была ехать в Альфонсов. Даю вам слово, такое место существует возле Томашува-Мазовецкого. В машине у нее были три пассажирки, которые отправились на поклонение, но им стало нехорошо. В этом походе принято, что служба здравоохранения подвозит тех, у кого в пути отказали ноги. Именно этих трех она и везла.

В Иновлодзе, рассматривая карту, Мария спросила какого-то человека, правильно ли она едет, тот подтвердил, а она продолжала изучать карту, желая проверить, нет ли поблизости второго Альфонсова.