— Обязательно. Уже одно это платье — просто чудо!

— К нему требуется кое-что еще... — Мама встала передо мной, подбоченившись, и принялась рассматривать результат своего труда. Потом лицо ее прояснилось. — Эврика!

— Мама, что ты делаешь? — К моему ужасу, она подошла к телескопу, держа в руках ножницы, и отрезала шнурки с болтавшимися на них бумажными звездочками-оригами. — Мама! Я их обожаю!

— Мы потом все вернем на место. — Она протянула мне два коротких шнурка с крохотными серебристыми искрящимися звездочками на концах. — Подержи-ка секундочку.

— Ты сошла с ума, — сказала я, сообразив, что она собралась сделать.

— Скажи это еще раз, когда все увидишь. — Мама воткнула мне в волосы последнюю заколку и повернула меня лицом к зеркалу. — Смотри!

Я не сразу поверила, что девушка в зеркале — это я. Темно-синее платье оттеняло мою бледную кожу, и она выглядела нежной и гладкой, как шелковая. Макияж не сильно отличался от повседневного, но искусные мамины руки сумели придать ему мягкость. Темно-рыжие волосы она зачесала со лба назад и заплела в несколько косичек разной толщины, а дальше они просто ниспадали на шею — такие прически женщины делали в Средние века, только вместо цветов, как на старых картинах, в моих волосах были закреплены серебряные звездочки, настолько маленькие, что казались драгоценными камнями на концах шпилек. Я крутила головой, изучая себя, и звездочки вспыхивали и поблескивали.

— О, мама... как ты это сделала?

На глаза мамы навернулись слезы. Иногда она бывает такой сентиментальной — в хорошем смысле слова.

— Просто у меня очень красивая дочь.

Она всегда говорила мне, что я хорошенькая, но впервые в жизни я подумала, что, может быть, это правда. Конечно, я не походила на сногсшибательную красотку с журнальных обложек, вроде Кортни или Патрис, но все-таки была красивой.

Мы вышли в гостиную, и папа был потрясен не меньше меня. Они с мамой обнялись, и мама прошептала:

— Мы отлично справились, правда?

— Просто отлично.

Они начали целоваться, будто меня в комнате не было. Я прокашлялась.

— Эй, ребята, мне всегда казалось, что в день своего бала на первом месте все-таки должен быть подросток.

— Прости, милая. — Папа положил мне руку на плечо. Рука показалась мне холодной, словно сама я излучала тепло. — Ты просто ошеломительна. Надеюсь, Балтазар понимает, какой он счастливчик.

— Пусть только попробует не понять, — сказала я, и родители рассмеялись.

Я видела, что мама с папой с удовольствием спустились бы вниз вместе со мной, но, к моему большому облегчению, все-таки не стали этого делать. Это была бы уже чересчур сильная опека. Кроме того, мне хотелось немножко побыть одной. Я шла вниз по лестнице, подхватив рукой развевающийся подол платья и стараясь убедить саму себя, что все происходит наяву, а не во сне.

Снизу доносились смех, болтовня, негромко играла музыка; танцы уже начались, я опаздывала. Может, Патрис и права насчет того, что нужно заставлять парней ждать.

В ту самую секунду, как я спустилась с последней каменной ступеньки и вошла в ярко освещенный свечами большой зал, Балтазар обернулся, словно каким-то образом почувствовал мое приближение. Мне достаточно было взглянуть на него, увидеть, как он на меня смотрит, чтобы понять: Патрис точно права.

— Бьянка, — сказал он, подходя ко мне, — ты выглядишь восхитительно.

— Ты тоже.

Балтазар надел классический смокинг, в точности такой, какой носил Кэри Грант в сороковых годах. Но как ни шикарно он выглядел, я невольно кинула взгляд за его спину, в большой зал, и вздохнула.

— О-о-о!

Зал был украшен плющом и освещен множеством высоких белых свечей, поставленных перед старыми, сделанными вручную медными пластинами, отражавшими их свет.