— Я попытаюсь что-нибудь выяснить. В библиотеке наверняка должны быть книги. Или спрошу кого-нибудь, кто не станет ничего подозревать, может, Патрис. Балтазар, конечно, все расскажет, но он сразу догадается, что я опять тебя укусила. Он, может, и не скажет ничего моим родителям, а может, и нет, если решит, что это для нашего же блага.

— Только не рискуй, — предупредил Лукас. — Как-нибудь да выясним.

Выяснить правду оказалось труднее, чем я думала.

— Видишь, как просто? — Патрис была так счастлива, когда я попросила ее обучить меня искусству педикюра, как будто я собиралась платить ей за частные уроки. — Завтра поменяем цвет лака на что-нибудь более подходящее к твоей коже. Этот коралловый выглядит немного слащаво.

— О, здорово. В смысле — это будет здорово. — Я как-то не рассчитывала на то, что теперь мне до конца учебного года придется постоянно перекрашивать ногти на ногах, но если я сумею что-нибудь выяснить, оно того стоит. И я начала: — Должно быть, в прежние времена было сложно поддерживать себя в форме — ну, средство для снятия лака и все такое.

— У нас не было лака для ногтей, чтобы его снимать. Но тогда навести на себя лоск было непросто. Здорово помогал тальк. — Патрис вздохнула, и на ее губах заиграла улыбка. — Туалетная вода. Ароматические саше и надушенные крохотные платочки, которые можно было засунуть за лиф платья.

— И это привлекало парней? — Она кивнула, и я рискнула пойти еще дальше: — И тогда можно было их... ну, укусить?

— Иногда. — Тут ее лицо изменилось, и на нем появилось выражение, которого я никогда не видела у Патрис: гнев. — Мужчины, которых я встречала, не были франтами, знаешь ли. Они были аукционерами. Покупателями. И балы, которые я посещала до войны между штатами, были балами для октаронов[4]. Ты, наверное, даже не знаешь, кто это такие, а?

Я замотала головой.

— Девочек вроде меня — в жилах которых текла кровь и белая, и черная, но с кожей достаточно белой, чтобы плантаторы сочли их привлекательными, — отправляли в Нью-Орлеан, и там нас воспитывали как приличных юных леди. Можно было почти забыть, что ты рабыня. — Патрис уставилась на свои недокрашенные ногти. Три из них еще не досохли. — А потом, когда ты подрастала, тебе разрешали посещать балы октаронов, чтобы белые мужчины могли рассмотреть тебя и купить у рабовладельца. И ты становилась наложницей.

— Патрис, это ужасно. — Я никогда не слышала ничего более омерзительного.

Она тряхнула головой и легкомысленно сказала:

— Мое превращение закончилось как раз перед первым балом. Так что я провела весь тот светский сезон, попивая кровь у одного мужчины за другим. Они думали, что будут использовать меня, а вместо этого я использовала их. А потом убежала.

Патрис впервые делилась со мной своими воспоминаниями — во всяком случае, настоящими. Я с радостью послушала бы ее рассказы о прошлом, но мне нужно было сменить тему — ради Лукаса.

— А ты когда-нибудь кусала мужчину больше одного раза?

— Мм?.. — Казалось, что Патрис возвращается откуда-то издалека. — А. Да. Борегара. Жирный. Самодовольный. Мог потерять две пинты крови и даже не заметить этого. Очень удобно.

— И что с ним случилось, с Борегаром?

— В последний вечер сезона свалился с лошади и сломал себе шею. Может, потому что у него кружилась голова от потери крови, а может, просто напился пьян. Как ты думаешь, темно-фиолетовый оттеняет мою кожу?

— Темно-фиолетовый выглядит просто шикарно.

И на этом все закончилось. Едва приоткрывшаяся между нами дверь снова плотно захлопнулась, Патрис опять ушла в свои шелка и духи, не желая вспоминать жестокое прошлое. Я понимала, что не смогу затеять этот разговор еще раз, не вызвав подозрений.