|
Сотрудники прозвали его пророком за узкое, библейского типа лицо и за то, что он любил предрекать отсутствие дождей, что чаще всего и случалось. Иван Петрович доверял Илье, считая, что в таком возрасте, да еще будучи человеком искусства, он должен относиться к работе добросовестно. Но в это утро Ивана Петровича тревожило состояние опытного участка, и виной тому была необычная жара. О новой груше мечтал Иван Петрович, видел в ней смысл своего бытия. Сын его Виктор хорошо или, может, не очень, но определился в жизни и зарабатывает прилично. Жена идет в гору. За границей бывает. На выставки и симпозиумы возит свою необыкновенную черешню величиной с полпальца. Славная черешня. Всему миру на удивление. Жаль только, подзабыла супруга о том, кто ей помог вывести этот сорт, о своем руководителе, человеке умнейшем и бескорыстном. Жаль, Ивану Петровичу с учителем не повезло. Его руководитель походил на директора конного завода, что хотел без длительной селекции вывести лошадь-рекордистку. В результате вырастали плоды с каменистыми местами в мякоти, далекие от сочных и душистых бергамота, дюшеса и беры. А ведь груша прививается и на райские яблоки, и на айву, боярышник, рябину, даже на миндаль и гранат. Множество вариантов для селекции. И как считал Иван Петрович, вполне возможно создать в наших условиях грушу не хуже французской или бельгийской. По силам это ему, и жаль, что немало времени потерял он, пока добился права на самостоятельную и — главное — чисто научную работу. Ведь на выращивание и внедрение нового сорта груши уходит не менее тридцати лет. На черешню и вообще косточковые плоды — двадцать. Тоже большой срок. А семечковые — тридцать. Половина человеческой жизни. Для Ивана Петровича — это вся оставшаяся жизнь, а может, и не хватит ее, чтобы увидеть результаты своего труда.
— Галя, я сегодня не пойду в институт, — сказал Иван Петрович во время завтрака. — Может, в конце дня появлюсь. Не раньше. — Неужто на участок собрался? В такое пекло! — удивленно вскинула брови жена. Иван Петрович вздохнул, подумал, что за долгие годы она не научилась понимать его, а вчера устроила скандал, узнав, что будущую грушу от хочет назвать «Галинкой»: «Я свою черешню назвала «Валерий Чкалов», а ты назови грушу «Гагаринкой», а то придумал «Галинка». Ни то ни се!» — «Как, это же твое имя!» — в свою очередь засмеялся Иван Петрович. Жена на секунду задумалась, а потом, набросив на лицо непроницаемую маску, твердо изрекла: «Все равно «Гагаринка» будет лучше!» Иван Петрович знал, что жену ему не переубедить. Он ничего не ответил на ее вопрос, надел соломенную шляпу и открыл дверь. По тенистой стороне улицы он добрался до шоссе и стал голосовать. Одна за другой мимо пролетали равнодушные машины, оставляя на плавящемся асфальте следы от шин. Минут через десять остановился самосвал, из кабины высунулся детина с красным лицом, то ли от жары, то ли от выпитого, и спросил: — Далеко тебе, папаша? — До опытного хозяйства, — сказал Иван Петрович. — Садись, — небрежно бросил водитель, — пару целковых дашь — и порядок! В кабине было душно, как в парилке. — Солнце сегодня зверское, — смахнул со лба капли пота водитель, обдав Ивана Петровича запахом неведомого ему спиртного зелья. — Не хмурься, папаша, такая наша работа! — Какая такая? — Строим оросительный канал. — Так это для нас. — Для кого? — Для нас. Для нашего института и для колхозников. — Для колхозников — понятно. А для вас лично для кого? — Я в институте садоводства работаю. |
