На следующий день Никишин и Лена поднялись к «Храму воздуха» — в то время единственному безалкогольному ресторану в мире, и там под облаками он признался ей в любви и, как истый черкес, тут же предложил руку и сердце. Над ними в вышине парил орел, а может, другая птица, но они считали, что это непременно орел, потому что их сердца звучали на самой высокой ноте и хотелось видеть мир в самых больших измерениях. И потом в городе Никишин подарил любимой сувенирный черкесский кинжал, размерами не меньше настоящего, а ценою даже подороже.

Домой и друзьям полетели тревожные просьбы о денежной помощи. Отправив телеграммы, Никишин старался не думать о долгах, упоенный впервые пришедшей к нему любовью. Он даже не замечал косых взглядов, которые на него бросали старички и старухи, когда он шел по парку в обнимку со своей любимой. Ему казалось, что его приветствует с пьедестала сам Лермонтов и загнанный в клетку Демон отчаянно завидует его свободе и счастью. Даже день отъезда не омрачил настроения Никишина. Он говорил Лене, что скоро вызовет ее к себе, твердо верил в это, давал слово горца, и оно звучало в его устах как клятва в вечной любви.

На работе сослуживцы не узнали Никишина. Их поразило его загоревшее среди зимы лицо и бесстрашный взгляд, пришедший на смену робкому и застенчивому. Мало того, когда к Никишину бросился сотрудник и хотел рассказать об изменениях в составе «Спартака», то Никишин посмотрел на него сначала с пренебрежением, а потом с сожалением и резко произнес:

— Какое это имеет значение?! Кто перешел — тот перешел! Поживем — увидим!

Все утро он разбирался в лежащих на столе бумагах и вдруг громко на всю комнату сказал:

— Опять наши разработки малоэффективны! Опять далеки от производства!

В комнате воцарилась зловещая тишина, какая, наверно, должна быть перед концом света.

— Безобразие! Так дальше работать нельзя! — заключил Никишин, изумив сослуживцев прямотой высказывания и неизвестно откуда появившимся акцентом.

— Что с вами, Никишин?! — первой придя в себя, сказала самая опытная и выдержанная сотрудница. — Вы представляете, что теперь могут сказать о вас?!

— Что?! — не дрогнув, выпалил Никишин. — Мне наплевать на то, что обо мне кто-то что-то скажет! Я честный человек!

— Я не спорю, — сказала сотрудница, — но о ваших словах может узнать начальство! Представляете, что с вами тогда будет?

— Я — черкес! Я ничего не боюсь! — гордо вымолвил Никишин, задрав подбородок и выпятив грудь.

После этого сослуживцы один за другим повыскакивали из комнаты, чтобы поскорее и подетальнее обсудить происшедшее. Ими высказывались мнения, что, возможно, у Никишина мать черкешенка и, наконец, в нем пробудилась генетически закодированная смелость, а более вероятно, что он получил по материнской линии большое наследство — сад, или стадо овец, или даже то и другое — и поэтому ему теперь не страшны никто и ничто.

Узнав о случившемся, начальник отдела внимательно просмотрел личное дело Никишина и затем вызвал его к себе в кабинет.

— Мы вас послали отдыхать на юг! Мы! — грозно вымолвил начальник. — И, кстати, по соцстраховской путевке. Послали отдыхать, а не для того чтобы вы потом изображали черт знает что!

— Во-первых, не вы, а местный комитет! — сверкнул глазами Никишин. — Я заслужил отдых! И я ничего не изображаю!

— Вы черкес?! — ухмыльнулся начальник. — А что в личном деле написано вашей же рукой? Может, вы еще потомок Чингисхана? Или Рокфеллер?

— Я не Рокфеллер, — снизил тон Никишин, вспомнив о долгах.