«Меняются времена — меняются люди», — философски отметил писатель, проходя у величественного памятника, стратегической ракеты среднего радиуса действия, SS—4 по н а т о в с к о й классификации, шестьдесят третий проект по-нашему, значилась она в американском реестре и под кликухой Sandal — б а ш м а к, значит. А в  б а ш м а ч к е этом находился заряд, равный двум сотням хиросимских бомб.

Сейчас сие чудовище, вернее, пустая оболочка, шкура страшного дракона, весьма элегантно вписывалась в пейзаж очень напоминавшего курортное местечко городка.

За ракетой шло третье, нижнее озеро, на котором привольно плавали белые и черные лебеди, заведенные еще при маршале Толубко. Сейчас лебеди ютились в зимних домиках и ждали с нетерпением, когда кончится тягостная зима, расширится дневное время, растает на озере лед, вернется привольная и безмятежная жизнь.

Лебедям с Власихи не суждено было увидеть заморские страны, но Станислав Гагарин знал, что птицы и не тоскуют по з а б у г о р н ы м прелестям бытия, как не тосковал и сочинитель, всегда удивлявшийся непостижимой тяге туда иных соотечественников, забывших сермяжную истину: хорошо там, где нас нет.

Он приближался уже к огороженному внушительным забором кооперативному гаражу, где в одном из боксов стояла и его азлковская машина, и не заметил, как со стоянки, что была напротив Четвертого здания выехала черная «Волга», догнала Станислава Гагарина и затормозила, чуть опередив писателя, у тротуара.

Дверца со стороны водителя открылась, и на тротуар ступил Мартин Лютер.

— Какими судьбами, святой отец?! — воскликнул сочинитель, уже сообразивший: догулять ему сегодня не удастся. — Не ожидал увидеть вас за рулем автомобиля.

Отец Реформации вздохнул.

— Обязали обучиться, — сказал он. — Что делать… Святое слово: надо! А я за вами, сын мой. Вечный Жид прислал. Совещание по итогам года.

— Хвала Господу! — воскликнул Станислав Гагарин. — Вновь слышу я знакомые слова. Итоги года, итоги года… О плане на девяносто третий не будет толковища?

— И об этом потолкуем, херр Гагарин, — невозмутимо ответил Мартин Лютер. — И про соцсоревнование тоже…

III

Черную пузатую бутылку он выбрал в батарее разнокалиберных сосудов с пойлом машинально, движение было заученным, механическим, привычным.

Округлый хрустальный бокал, напоминающий женскую грудь в разрезе, уже стоял на черной полированной столешнице, контрастно отражаясь в едва ли не зеркальной поверхности.

Человек принял бокал в ладони, п о н е ж и л его, затем приблизил ко рту и два раза дохнул внутрь.

Затем вернул бокал на прежнее место, свинтил бронзового цвета пробку с горлышка бутылки и аккуратно плеснул на донышко. Тем же движением, что и давеча, он принял в ладони бокал с жидкостью и легонько с о г р е л в цепко охвативших хрусталь пальцах.

Затем медленным движением п р и н я л жидкость, но глотать не стал, задержал ее во рту, перекатывая языком от щеки к щеке и по нёбу.

Пропускал он питье, зажмурив от удовольствия глаза.

— Старый, добрый коньяк, — произнес, наконец, и с сожалением посмотрел на собеседника, сидевшего напротив и пробавлявшегося шотландским виски «Длинный Джон», слегка разбавляя его тоником. — Вы по-прежнему отказываетесь дегустировать эту необыкновенную жидкость, Майкл?

— У меня принципы, сэр, — почтительно, но вполне независимо и уж совсем не подобострастно ответил Майкл.