Да и ситуация была иной, нежели в нашумевшем м а с о н с к о м романе о Мастере и Маргарите. Цели у авторов были разные. Булгаков возвеличил и — чего греха таить! — талантливо обессмертил силы зла, заставил читателя восхищаться симпатяшкой Воландом, который никто иной как нечистая сила, равно как и сопровождавшие его хулиганы-барбосы.

«Живи мы в Средние века, — думал порою н а ш сочинитель, — создатель образа Люцифера заслужил бы а у т о д а ф е, архивреднющий его роман приговорили бы к принародному сожжению. Разумеется, с автором заодно».

А вот антагонист булгаковский, не поднятый пока на щит Станислав Гагарин — впрочем, так ли уж почетно быть поднятым грязными руками продажных м о с е к? — упорно замалчиваемый к о д л о й критических к о з л о в Станислав Гагарин проповедует Добро с первых строчек, написанных им еще на Чукотке, и до этих последних, которые выводит он с шести утра сегодня, в субботу, 20 февраля 1993 года, за письменным столом на Власихе…

Ладно, подумал сочинитель, услышав, как за стеною жена разговаривает с гостившим у них внуком Левой, прервусь на завтрак, три часа уже пишу, не разгибаясь… А потом расскажу, чем закончилось тогда обсуждение плана наших подземных действий.

Товарищ Сталин взглянул на стрелки напольных часов, украшавших гостиную советского к л а с с и к а, и беззвучно, мысленно выругался матом.

Не любил вождь тех, кто опаздывал на работу. Перед войною даже уголовную ответственность за подобные м е л о ч и установил. Перебор, конечно, но таки нечто в этом было.

Зазвонили в передней, и Магомет отправился открывать дверь.

Это был, разумеется, Вечный Жид. Когда он появился в гостиной, недоброе предчувствие укололо писателя.

— Отец Мартин, — мрачно произнес Агасфер. — Решил сам… Устроил м е ш е б е й р а х, понимаешь. Идеалист средневековый! Эрнесто Че Гевара на мою голову…

Вождь и остальные выжидательно молчали.

III

В буквальном смысле слова на них рухнул потолок.

Прыгнув в центр восьмиконечной звезды Соломона, Мартин Лютер проломил крупным мускулистым телом тонкие переплетения, удерживающие стекло и, с грохотом пролетев несколько метров, обрушился на стол заседаний.

Заговорщики из фальшивых э с п э, позаботившиеся о всевозможных барьерах для опасности, не ждали, не полагали, что придет она с неба.

Едва обломки рамочных перекрытий и осколки стекла осыпали головы и плечи собравшихся на тайную встречу л о м е х у з о в, как Мартин Лютер уже в р е з а л очередью из к а л а ш н и к а  в первую же перекосившуюся от предсмертного страха физиономию.

Отец Реформации повел стволом правее, чуть сместил корпус и, стараясь экономить патроны, сдерживая хватательное движение указательного пальца, прилипшего к спусковому крючку, в ы щ е л к н у л из обоймы тайных агентов в России еще одного, третьего, четвертого…

Но как бы ни скорострелен был к а л а ш н и к, как бы ни сработал на руку Лютеру фактор неожиданности и шока от обрушившегося потолка, как ни берег протестант три десятка патронов калибра пять-сорок пять, а  в ы щ е л к н у т ь ими дюжину человек весьма проблематично.

Не сумел справиться с формулой «тридцать на двенадцать» и основатель лютеранства, непримиримый в борьбе с  р ы н о ч н о й нравственностью виттенбергский священник.