С. А. Танович предпочитал пить «Камю» с кофе вприкуску.

— Вы с детства должны были усвоить, что зло в принципе недопустимо, — запив коньяк глотком кофе, начал проповедывать Семен Аркадьевич.

Сейчас он работал по принципу антитезы. Необходимо было укрепить подопечного в его установке на свершение беспощадного зла, а для этого стоило слегка возражать Первому, подзадоривать его слабыми попытками опровергнуть то, во что он верил уже безоглядно.

— Зло можно, разумеется, сотворить, но тот, кто совершит это, первым пожнет его плоды…

— Опасная обывательская теория, Танович, — прихлебывая кофе с коньяком, возразил Первый. — Если человечество возьмет ее на вооружение, исчезнет само понятие прогресса. Ведь вы не станете спорить, если я буду утверждать, что войны всегда зло. Но кому неизвестно, что именно войны обеспечивают небывалый успех в развитии науки и техники. Разве не так?

«Ого, — сказал себе Танович. — Ученик наставляет учителя. Я вправе требовать у боссов прибавки к жалованью».

Вслух он сказал:

— Вы правы. Уповать на то, что свершивший зло от зла и погибнет, чистой воды идеализм. Хотел я посмотреть на того, кто вознамерился бы говорить в таком духе с евреями о нацистах.

— Некорректный аргумент, — поморщился Первый. — Не упоминайте, Танович, пресловутый еврейский вопрос в моем присутствии. Как вы знаете, память мне отшибло начисто, какое у меня образование, происхождение и воспитание, прошлое окружение и менталитет — тайна за семью печатями, о чем я, впрочем, не сожалею.

Есть определенный к а й ф  в том, чтобы начать жизнь с чистого листа. Так сказать, tabula rasa. Как видите, у меня и на латынь зубы прорезаются…

Но стойкую аллергию ко всему, что так или иначе повязано с понятием е в р е й с т в а, я ощущаю интуитивно, может быть, даже генетически.

Или я по крови иудей, или предки мои натерпелись нещадно от жидов-комиссаров. Не знаю… Но меня рефлекторно тошнит, когда я слышу вопли об антижидовстве, земле обетованной, избранной богом расе, масонстве, тайном заговоре Сиона против России, о протоколах старых маразматов-маньяков, зоологической русофобии, сионистах-вейсманистах, о деле невинных жертвенных барашков-врачей и прочей туфте, извините, дорогой наставник.

Я не помню собственного имени, Танович, но вы меня убедили, что это и неважно для исполнения великой миссии, на которую обрекли или подвигли — не знаю — вашего покорного слугу.

Я, Первый, убью как собаку того Первого, который, как вы уже сказали, укрылся в лесу и будет трепетать там от страха в день и к с. Я могу его убить и там, где спрятался этот обреченный на казнь преступник — ведь я читаю газеты, Танович… Но ради Бога не говорите в моем присутствии о евреях и высосанных из их же собственных не слишком стерильных пальцев проблемах!

С последними словами террорист и будущий убийца дополнил чашку с кофе коньяком доверху и залпом выпил с шумом выдохнув воздух.

— Ради Бога, так ради Бога, — примирительным тоном сказал С. А. Танович. — Вопрос-то дерьмовый… Наложим на еврейскую тему т а б у. Я ведь тоже не сторонник непротивления злу насилием, да и вас толстовцем не назовешь.

«Не долго тебе пить «Камю» с бразильским кофе, — злорадно подумал Семен Аркадьевич. — Исполнишь миссию — и в конверт. Хеппи энда для тебя не предусмотрено, милый…»

О собственной судьбе Танович т а к, разумеется, не думал. Ценил себя, преподаватель научкома, и ценил весьма!

— Т а б у или попросту проявление такта к тому, что у меня в душе — неважно, — спокойно проговорил Первый.