«Дай Бог, чтобы я ошибся, — вздохнул сочинитель. — Может быть, Александр Владимирович найдет силы, чтобы стряхнуть с себя паразитов…»

Сообщали об очередной м у т и л о в к е кузбасских шахтеров, равно как и воркутинцев, прикормленных президентской ратью. Была информация и о донских казаках, с которыми давно уже заигрывали исполнительные власти, пытаясь разыграть эту карту в собственных интересах.

И ни слова о митинге в честь Дня Советской Армии и Флота.

В фельетонной манере рассказали о заседании народного трибунала, приговорившего Горбачева к вечному проклятию.

И уже совсем как хохму подали заявление угонщика самолета, который представился шведским властям в Стокгольме: «Я — гражданин Советского Союза».

Останкинская программа «Новости» всегда была чуть объективнее п о п ц о в с к о й. Вёл её достаточно лояльный Сергей Медведев, и началась программа первого канала с показа грандиозного шествия по Тверской улице, во главе которого шли, взяв друг друга под руки, бывшие узники Матросской Тишины.

Вера Васильевна, заглянувшая в гостиную и присевшая рядом с мужем, воскликнула:

— Ведь можно же по-человечески сообщать новости!

Сорокинские злобные сплетни она принципиально не смотрела.

Влезал в  я щ и к Черномырдин, в котором писатель разочаровался, ибо уже в январе стало очевидным: премьер руководит чем угодно, только не кабинетом министров, этим коллективным га й д а р о м.

Опять угрожала шахта Варгашорская, которую давно следовало закрыть наглухо, а шахтеров-крикунов, этих заполярных штрейкбрехеров отправить в тундру пасти оленей. Толку было бы побольше, чем от м и т и н г у е в, плохо рубающих поистине золотой по цене для Отечества уголек.

Ни сами информации, ни их тональность ни малейшим образом не намекнули даже о том, что жизнь главы парламента висела сегодня на волоске, о тех силах, которые предприняли поистине н е ч е л о в е ч е с к и е усилия для того, чтобы волосок этот перерезать и ввергнуть Россию в беспредел п р а в о в о г о террора.

Кругом была тишь и гладь, да Божья благодать.

Разочарованный Станислав Гагарин, хотя писатель и полагал заранее, что об операции «Most» и тех, кто сорвал ее, так называемая общественность узнает только из его романа, сочинитель поднялся из кресла, в котором сидел перед я щ и к о м, и прошел в кабинет, чтоб записать в дневнике: 23 февраля миновало, можно заканчивать роман «Вечный Жид».

Только записать ему не удалось ни слова. Едва сочинитель раскрыл толстенную тетрадь и собрался изобразить дату, в сознание проникли слова Агасфера:

— Спуститесь к озеру, Папа Стив. Надо проститься…

Тихая грусть пришла вдруг к нашему герою. Станислав Гагарин нехотя поднялся из-за стола. Не потому, что не хотел увидеть Агасфера, в котором, казалось, обрел истинного друга, хорошо понимая при этом, что смертному дружить с богами невозможно.

Мучительным и тоскливым было осмысление того н е и з б е ж н о г о, оно стояло за призывом Агасфера, который ждал на берегу и, звал на последнюю встречу, чтобы уйти из жизни Станислава Гагарина навсегда.

«Навсегда ли?» — с надеждой подумал сочинитель, неторопливо одеваясь в прихожей.

Когда он вошел в холл и взял с книжной полки электрический фонарик, Вера Васильевна спросила:

— Далеко ли собрался?

— К Татьяне загляну, к Павловой. Надо документы некие подписать, письма для читателей составить.