— Чтобы ты понял, что эта война разрушила все, что соединяло наши страны в течение многих десятилетий. Теперь ты — враг! А врага надо уничтожить!

Увидев, как перекосилось лицо Абдуллы, Антон испытал страх. Телохранитель, стоя за спиной хозяина, «поедал глазами» пленного шурави, ожидая приказа Абдуллы. Тот что-то быстро сказал ему, и телохранитель с недовольным выражением лица вышел из комнаты.

— Но ты враг, пока воюешь с нами.

— Я ведь сейчас не воюю, и у меня нет оружия, саиб.

— А если у тебя вновь окажется оружие, ты снова станешь в ряды шурави?

— Не знаю, сейчас я пленный.

— Можешь идти. Скоро намаз.

Антон встал и вышел. Во дворе его ожидали охранники, которые на этот раз отвели его в яму. Антон понял, что теперь вновь решается его судьба, и пожалел о своих словах. Тоскливое чувство предстоящей беды охватило его. Через два часа в яму опустили лестницу — очевидно, его час настал. Наверху охранники заломили ему руки за спину и связали их веревкой.

«Теперь зарежут, как беззащитного барашка», — пронеслось в голове. Перед домом Абдуллы на деревянной перекладине был подвешен за руки человек, обнаженный по пояс, у него были закрыты глаза. Антон по темноватому цвету кожи, бороде, чертам лица понял, что это кто-то из местных. Антона поставили напротив висевшего и заставили опуститься на колени.

Анвар, улыбаясь, наклонился и сказал:

— Он, Масуд, предатель — продался за афгани. В прошлом году он вывел шурави на караван, который вез нам оружие. Нам стоило больших трудов его найти, и теперь он здесь. Ты сейчас сам увидишь, как расцветет «красный тюльпан» на предателе!

Тем временем к безвольно висевшему телу подошли двое афганцев и начали ножами делать надрезы под мышками и вокруг торса. Кровь струйками стекала на землю, но висевший человек никак не реагировал. Афганцы, взявшись обеими руками за надрезанную кожу, резко потянули ее вниз и завернули до пояса, словно собрались его освежевать, как зайца. И в этот момент раздался ужасный вопль — закричал и задергался на веревках «труп». Антон понял, что его перед казнью накачали наркотиками, чтобы продлить мучения, а сейчас ужасная боль разбудила его затуманенное сознание. Крики несчастной жертвы продолжались в течение нескольких часов. Все это время Антон находился напротив несчастного, и ему не разрешали отводить глаза в сторону. Истязаемый уже не мог кричать, а только едва слышно хрипел, дергаясь от страшной боли, вращая безумными глазами. Кровоточившие мышцы за это время под жарким высокогорным солнцем покрылись белесоватой пленкой, словно подвялились, свисающая кожа высохла и теперь напоминала темный пергамент.

«Только смерть — избавленье. Только смерть — избавленье». Лишь эта фраза вертелась в голове у Антона, вынужденного наблюдать за мучениями жертвы, да и сам он страдал от жары и неудобной позы. Когда несчастный затих, Антона вновь отвели в дом Абдуллы.

— Ты понял, что тебя ожидает, если обманешь мое доверие? — спросил афганец, хмуро глядя на него и поглаживая бороду, обрамляющую округлое лицо.

— Понял, саиб…

— Хорошо. Иди.

Антона вернули в сарайчик, и со следующего дня дали относительную свободу. Теперь за ним не ходил по пятам охранник, но его предупредили, что он должен все время находиться в поле зрения, не выходить за пределы кишлака. Увиденная казнь еще больше утвердила Антона в решении бежать, но также заставляла думать об осторожности, тщательно готовиться к побегу. Он не сомневался, что в случае неудачи Абдулла, не задумываясь, выполнит угрозу, и вновь расцветет «красный тюльпан»…

Антон прилежно учил фарси, потихоньку зарастал бородой, помогал по хозяйству, ежедневно тренировался, так как знал, что уже в месяце асфанде они отправятся в Пешавар, за пакистанскую границу, где он должен будет участвовать в боях без правил.