Он во второй раз поймал ее запястье. Но в этот раз его губы задели шрам на ее ладони.

Они смотрели друг на друга.

Ее мачеха любила пугать ее и Ирину историями о жуткой брачной ночи. Дуня говорила, что это не так.

Казалось, дикость выжигала ее изнутри.

Он провел по ее нижней губе большим пальцем. Она не могла разглядеть выражение его лица.

— Пожалуйста, — сказала она или подумала, и он приблизился и поцеловал ее.

Огонь был углями в печи, но им не нужен был свет. Его кожа была холодной под ее ладонями, ее пот покрыл их обоих. Она дрожала, не знала, что делать с руками. Это было слишком: кожа и дух, голод и ее отчаянное одиночество, а еще поднимающаяся волна чувств между ними.

Может, он ощутил неуверенность за желанием, потому что отпрянул и посмотрел на нее. Было слышно лишь их шумное дыхание.

— Теперь боишься? — прошептал он, усадив вместе с собой на скамью. Вася оказалась на его коленях, его рука обвивала ее талию. Свободная ладонь рисовала холодные узоры на ее коже от уха до плеча, оттуда — к ключице и между ее грудей. Она не могла управлять дыханием.

— Я должна бояться, — сказала Вася резче, чем хотелось, потому что она боялась, но и злилась, ведь едва могла думать, тем более — говорить, пока его ладонь поднималась, а потом направилась по ее спине, легонько обвела ребра, нашла ее грудь и задержалась там. — Я — дева, а ты… — она замолчала.

Ладонь замерла.

— Боишься, что я раню тебя?

— А ты хочешь? — спросила она. Они слышали дрожь в ее голосе. Обнаженная, в его руках, она была уязвимее, чем когда — либо.

Но он тоже боялся. Она ощущала сдержанное напряжение в его руке, видела это в его потемневших глазах.

Они снова смотрели друг на друга.

А потом он улыбнулся, и Вася поняла, что было между ними за страхом и желанием.

Безумная радость.

Его ладонь легла на ее талию. Он снова поцеловал ее. Его ответ был дыханием в ее ухо:

— Нет, я тебе не наврежу, — сказал он.

— Вася, — сказал он в темноте.

Они выбрались в предбанник в конце. Когда он притянул ее на пол, там были одеяла, что пахли зимним лесом. Они уже не могла говорить тогда, но это было не важно. Ей не нужны были слова, чтобы позвать его. Только движение пальцев, жар ее кожи в синяках. Его ладони помнили ее, хоть разум — нет. Это было в его прикосновении, он легонько задевал ее отчасти зажившие раны, это было в его хватке, в его взгляде, пока свечи не догорели.

Она засыпала в темноте, ощущала пульс его тела в себе, хвою на губах.

А потом она резко села.

— Еще…?

— Полночь, — утомленно сказал он. — Да, полночь. Я не дам тебе проиграть.

Его голос изменился. Он произнес ее имя.

Она приподнялась на локте, покраснела.

— Ты вспомнил.

Он молчал.

— Ты выпустил Медведя, чтобы спасти меня. Зачем?

Он все еще молчал.

— Я искала тебя, — сказала она. — Я научилась колдовать. Мне помогла жар — птица, ты не убил меня… хватит так на меня смотреть.

— Я не думал… — начал он, она злилась, чтобы скрыть боль.

Он сел, отодвинулся от нее, его спина была напряжена в полумраке.

— Я хотела этого, — сказала она его спине, пытаясь не думать о том, чему ее учили. Скромности, терпению, ложиться с мужчинами только ради детей, не наслаждаться этим. — Я думала… и ты хотел.