Дон Эрон фон Гасстрель был высоким мужчиной, мускулистым и крепко сложенным, совсем как Сафи. Но, в отличие от девушки, его пшеничные волосы успели стать серебристо-седыми, а под налитыми кровью глазами виднелись темные синяки. Если раньше он выглядел закаленным солдатом, то теперь стал просто пьяницей.

Эрон остановился в нескольких шагах от нее и почесал макушку. Волосы немедленно взлохматились и теперь торчали в разные стороны.

– Ради Двенадцати, – проворчал он, – ты чего такая бледная? Выглядишь так, словно тебя настигла Пустота. – Эрон задрал подбородок, но Сафи заметила легкую неуверенность в его позе. – Ты, должно быть, нервничаешь из-за сегодняшнего бала.

– Как и ты, – сказала девушка. – Иначе с чего так напиваться перед приемом?

Губы Эрона растянулись в улыбке – на удивление, вежливой улыбке.

– Ну вот и вернулась племянница, которую я помню.

Мужчина подошел к окну, устремил взгляд на улицу и принялся возиться с тонким золотым ожерельем, которое всегда носил на шее.

Сафи закусила губу, чувствуя, как это всегда было при виде дяди Эрона, глубокую тоску. Хотя в жилах девушки тоже текла голубая кровь Гасстрелей, они с дядей оставались чужими друг другу людьми.

И когда Эрон был пьян – а он бывал пьян чаще, чем трезв, – ведовской дар Сафи молчал. Она не чувствовала в нем ничего: ни правды, ни лжи, ни какой бы то ни было реакции – словно то, кем Эрон мог быть, смывалось, как только вино начинало течь в его крови.

Между ними всегда была и будет каменная стена молчания.

Расправив плечи, Сафи подошла к Эрону.

– Так зачем я здесь, дядя? Мэтью сказал, что вы планируете вмешаться в ход Великой войны. Как именно ты собираешься это сделать?

Эрон хрипло рассмеялся:

– Значит, Мэтью проговорился, да?

– Тебе нужен мой ведовской дар? – упрямо продолжала Сафи – И зачем? Какая-то пьяная затея, чтобы вернуть звание бригадира Адских Алебард?

– Нет. – Тон его был твердым и непреклонным. – Это не пьяная затея, Сафия. Совсем не так.

Эрон взял стакан, и старые шрамы от ожогов на костяшках его пальцев побелели.

Сафи ненавидела эти шрамы. В детстве она миллион раз видела их, например, когда дядя хватался за кувшин вина или щипал шлюху за мягкие места. Эти шрамы – единственный след прошлого, о котором знала Сафи, и, каждый раз видя их, она начинала бояться будущего. А что, если она такая же, как дядя? С такой же неутолимой тягой к тому, чего невозможно достичь?

Эрон хотел вернуть свое достоинство.

Сафи жаждала свободы.

Свободы от своего титула, от дяди и от промерзших насквозь залов поместья Гасстрель. Свободы от страха перед Адскими Алебардами и того, что ей могут отрубить голову. Свободы от своего ведовского дара и от всей Карторранской империи.

– Ты не представляешь, что такое война, – произнес Эрон задумчиво, так, словно его мысли блуждали в прошлом, где были получены эти шрамы. – Армии уничтожают деревни, флоты топят корабли, колдуны огня сжигают людей силой мысли. Всех, кого ты любишь, отнимают, Сафи… и убивают. Но ты сможешь все это увидеть. В слишком ярких подробностях – если не сделаешь то, о чем я прошу. А потом можешь уйти навсегда.

В комнате повисла пауза. У Сафи от удивления открылся рот.

– Я могу уйти?

– Да. – Эрон почти грустно улыбнулся и снова принялся возиться со своим ожерельем.

Когда он заговорил снова, в груди Сафи вспыхнули первые искры счастливого тепла от ощущения правды.

– После того, как изобразишь беззаботно танцующую и пьющую вино юную донью, – подтвердил он, – и сделаешь это так, чтобы все в империях тебе поверили… Ну а после этого ты будешь совершенно свободна.