— Митьку дрищом называешь, а дрищ — это ты! — била Серёгу Маринка.

Серёгу затрясло от обиды и возмущения.

— Чё твой Митька-то сделал?! — рявкнул он.

— А ты чё сделал?!

Серёга словно в прыжке завис над бездной.

— Я Харлея твоего убил! — наконец выдал он, будто упал с высоты.

— Да пиздишь! — с разгона ответила Маринка, ещё ничего не осознав.

— Я пристрелил его на автобазе, где он свой моцик прятал, и в болотину его скинул, поняла?

Ошеломление нахлобучилось на Маринку, будто ватная шапка.

— Я тебя никому не уступлю, поняла, дура?! И Митьку тоже убью!

— П-пиздишь! — нелепо повторила Маринка.

Серёга не ответил, прожигая её взглядом.

И откуда-то из глубин души на Маринку медленно накатил тяжёлый и опаляющий гнев. Харлея Маринка не жалела и уже приняла мысль, что он где-то погиб… Но Серёга!.. Серёга без спроса вторгся в её жизнь — в самое нутро, и всё там перевернул! Да как он посмел, подонок!.. Она сама за себя решает, с кем ей трахаться, с кем гулять, с кем разговаривать!.. Решает, кому быть рядом с ней, а кому — не быть никогда! Серёгино самоуправство оскорбило её хуже любых слов. Что этот гондон возомнил о себе? Он хочет рулить ею, как рулит своей мотолыгой?! Он за неё устраивает её судьбу?!

— Отъебись от меня! — глухо произнесла Маринка и плюнула Серёге на башмак. — Отъебись, с-сука!

Отпихнув Серёгу с пути, она пошла к мотолыге. Она очень старалась не побежать, чтобы никто из бригады ничего не заметил.

Серёга выкурил одну за другой две сигареты и пошёл вслед за Маринкой.

От каменной реки до станции Пихта было километра два-три. Уже ощущалась близость горы: дорога то протягивалась по насыпи через лесные распадки, то протискивалась через выемки с осыпающимися откосами. Митя стоял, держась за борт, и смотрел вперёд. Лес уже не мог заслонить Ямантау; гора возвышалась над ним выпукло-огромная, тяжёлая, облезлая поверху. Она словно стягивала пространство к своей неимоверной массе, и в ней чудилось что-то зловещее, как проклятие, и неумолимое, как обречённость. Её нельзя было ни обойти, ни объехать. Лес обволакивало сумраком — тенью Ямантау.

Станция Пихта была обширным и длинным пустырём, расчерченным ржавыми линиями рельсовых путей. В тупике застыли несколько товарных вагонов. Из глубокой дренажной канавы торчала морда взорванного грейдера с перекошенным щитом отвала. Бетонные столбы ещё удерживали стальные фермы, просевшие посерёдке. Кое-где из грязного, укатанного гравия торчали угнетённые деревца или пучки чертополоха. Всюду валялся разный хлам: мятые железные бочки, раскуроченные контейнеры, мотки кабеля, покрышки, какие-то агрегаты. Здание станции обвалилось, перрон зеленел мхом.

Харвер ждал возле перрона, а Егор Лексеич прогуливался по рельсам.

— Вот мы и на месте! — объявил он бригаде. — Это — Пихта!

— А почему здесь такой беспорядок и ничего не растёт? — спросил Митя.

— Срач оставили после эвакуации объекта «Гарнизон». А не растёт ни хера, потому что здесь всё гербицидами поливали. До сих пор отрава с грунта. Дальше ветка уходит к воротам в склоне, ну, на сам «Гарнизон», только там всё намертво замуровано.