Митя не видел того, что творится возле мотолыги. Драка с Серёгой как-то истощила его, он еле залез на перрон, и его начало тошнить. Накатила дурнота, и в глазах колыхались чёрно-зелёно-бурые волны. Мите казалось, что он изнемогает от этих людей, от этого мира, где всё сворачивает на мордобой.

А Серёга сбежал.

Он ломанулся куда-то в кусты, и там обнаружилась тропинка. Она вела вниз — и привела к ручью, в котором блестела тёмная вода. Серёга встал на колени в прибрежную мокрую грязь и принялся умываться — и вдруг неумело зарыдал, словно вода скрывала его слёзы и можно дать себе волю. Серёга не думал о дозе облучения, о взрыве мотолыги, о Типалове, даже о Митяе не думал. Его душу скручивала отчаянная нежность и жалость к Маринке. Серёга хотел быть рядом с ней — но не для себя, а для неё, будто она без него пропадёт. Серёга был готов сделать для неё что угодно, лишь бы у неё всё было хорошо. Никто не сможет оберегать её лучше, чем он. Но Маринка этого не понимала.

Серёга ещё долго сидел у ручья, пока душа не утихла в горечи. Он должен что-то сделать для Маринки… что-то особенное… чтобы теперь уже Маринка боялась за него, а не наоборот… Но что? Серёга пока не знал. Он поднялся, отряхнул зад и побрёл обратно на станцию Пихта.

На станции Маринка и Матушкин осторожно затащили раненую Талку на перрон и уложили поверх спального мешка. Маринка расстегнула мокрую рубашку Талки, задрала окровавленную майку — и ничего не поняла: круглый дрожащий живот был залит кровью и её разводья ещё расползались.

— Всё пекёт внутри, — пожаловалась Талка пересохшими губами.

Матушкин суетился: гладил Талку по щеке, сжимал её ладонь.

— Теть Лёна, помоги! — позвала Маринка.

Аптечкой в бригаде заведовала Алёна, которая худо-бедно разбиралась в разных травмах и болезнях. Алёна уже привела себя в порядок и держалась снисходительно, будто это не она только что орала и била Вильму. Посмотрев на Талку сверху вниз, Алёна велела ждать и неторопливо удалилась.

— Сичас, Наталочка, сичас!.. — бессмысленно повторял Матушкин.

Алёна явилась с бутылками и тряпками.

— Кривляться умеешь, а помочь — ума нет? — бросила она Матушкину.

Вздыхая, она грузно присела рядом с Талкой и осторожно смыла кровь у неё с живота. Оголились два разреза — маленький возле пупка и большой сбоку. Из маленького Алёна пальцами вынула кусочек металла.

— Не повезло тебе, дева, — сказала она. — Другой осколок глубоко влетел.

— И как достать? — спросила Маринка.

— Никак, — Алёна открыла бутылку со спиртом. — В больничку надо.

Алёна плеснула спирт на раны. Талка заколотилась, мыча от боли.

— Забинтуйте, — распорядилась Алёна. — Егора потом решит про неё.

Егор Лексеич в это время изучал телефон Вильмы. Саму Вильму крепко привязали к траку мотолыги. Телефон у шпионки был совершенно пуст, если не считать одного-единственного краткого сообщения. «Пихта», — кому-то написала Вильма. Егор Лексеич сравнил номер адресата со списком в своём телефоне. Это был номер Алабая. Егор Лексеич догадался: Вильма отправила Алабаю кодовое слово.