— Возможно… — задумчиво согласился Типалов. — Только это на хитрые такие мысли наводит… За тебя, Митрий.

— Мысли про меня? — озадачился Митя. — А я здесь при чём?

Егор Лексеич в сомнении поскрёб небритую скулу.

— Харлей для вас целую рощу «вожаков» открыл. А потом решил мне её сдать. Под вырубку. Вам за это не понравилось. Ты за Харлеем побежал и убил его. Но что-то стряслось, голова у тебя повредилась, и ты весь несчастный передо мной нарисовался. Ничего, мол, не помню, отведите до дому, добрые люди. Я, дурак, и повёл. Алабай случайно сбоку прицепился. А вы завтра мою бригаду чик-чик из пулемётика. И при своих останетесь, и свидетелей уберёте.

Митю едва не стошнило от подозрений в таком убогом коварстве.

— Не все люди живут так, как вы, Егор Алексеич, — сказал он. — Не все люди врут направо и налево, не все убивают соперников.

— Потому что не все могут.

Митя махнул на него рукой.

— Растолкую вам как учёный. Коллигентность дерева — переходящая функция. Вы можете срубить здесь «вожаков», и это очень плохо. Но через год-два другие деревья станут «вожаками» вместо погибших, и фитоценоз не пострадает. Нет смысла убивать ради сохранения существующих коллигентов.

— Как пожелаешь, командир, — скептически согласился Егор Лексеич.

Разговор произвёл на Митю странное впечатление. Егор Лексеич словно бы уменьшился в размерах, поблёк. Он уже не казался Мите непобедимым в своём злодействе. Он стал предсказуемым, примитивным, неопасным.

Они шли по лесу дальше, Митя отыскивал «вожаков» — некоторые тоже были с прикреплёнными приборами, а Егор Лексеич отмечал расположение деревьев на телефоне. Издалека, уже еле слышный, доносился рёв мотопил: бригада расчищала грейдерную дорогу. Сосны пламенели на солнце, ветерок шевелил волны папоротника. От массива Ямантау по лесу медленно и лениво, как запах смолы, растекалось ощущение мощи, подавляющей власти, вечного плена в тяготении этого исполина. Никакие подземные города и селератные фитоценозы не могли поколебать надменную геологию земных толщ, тяжко вознесённых на пугающую высоту.

Впереди меж стволов мелькнул просвет. Под горой вытянулась поляна — некогда забетонированная площадка с несколькими чахлыми деревцами и пустыми строениями. В склоне виднелся замурованный портал потерны, перед ним застыл брошенный трал — многоосная транспортная платформа без тягача. А в центре площадки зияли два огромных провала ракетных шахт. Сдвижные бетонные крышки с них откатили ещё при демонтаже и обратно не поставили, и шахты превратились в колодцы с чёрно-зелёным бризолом: его дегтярный запах ощущался даже в лесу. На осыпавшемся краю дальнего колодца висел, растопырив конечности, харвер. Судя по всему, он забрёл сюда случайно, полез в шахту за топливом и застрял — зацепился одной ногой за внутреннюю арматуру колодца. Он был жив, этот чумоход. Заметив людей, он загудел громче, готовясь к схватке, и расправил суставчатую руку с чокером.

— Везде шастают, тварюги, — сказал Егор Лексеич. — Поделом вору мука.

Митя задумался.

— Посмотрите-ка на такое, Егор Алексеевич, — предложил он.

Типалов не успел сообразить, на что ему надо посмотреть, а Митя уже очутился возле ближней шахты.