— Насовсем, — ответил Серёга.

В этом он не сомневался.

Маринка не ощущала горечи потери. Ей некого было терять. Митька для неё перестал быть человеком. Тогда, перед схваткой комбайнов, она видела, как Митька заползает в харвер, но ей казалось, что Митька не заполз в машину, а будто бы сам превратился в чумоход, и сочувствовать чумоходу Маринка не могла. К тому же сейчас ей было совсем не до Митьки.

И Серёга тоже ещё не освоился со смертью брата. Нет, Митяй не погиб, как может погибнуть любой человек, как погиб Егор Лексеич… Митяй просто где-то скрылся, как скрывался все предыдущие годы. Он просто на какой-то левой стороне мира, но всё равно жив. Его же не было раньше — но он где-то был, вот и сейчас его не стало, но он где-то есть… Серёгу поразило другое.

Он знал, что такое смерть. На его глазах умерли Холодовский, Алабай и Вильма. Но это не мешало жизни оставаться прочной и надёжной. А теперь с жизни словно содрали шкуру, словно вспороли ей брюхо, и Серёга обомлел от зрелища её внутренностей. Жизнь сама оказалась живой, плотской, осязаемой. Она могла оборваться — но могла и зарасти, снова сделаться прекрасной. И всё зависело только от него, от Серёги. Как он захочет, так и будет. Жизнь — это не безликая внешняя сила, которая им управляет, а ранимое существо, которое слабее его воли. Он сам здесь важнее всего, а не законы вегетации.

Вокруг почти стемнело. За дальним хребтом догорала полоса янтарного зарева, а в густой синеве неба появилась бледная ущербная луна. Лес слился в единую массу, закосматился, ощетинился. Через пустырь между развалинами поплыли шевелящиеся струи тумана, словно призраки начали ночное кочевье.

Алёна, стоящая на краю шахты, вдруг вынула телефон и принялась что-то проверять. Это занятие странно противоречило духу скорби, будто Алёна не горевала, а высчитывала в уме какую-то сумму и потом проверила итог на калькуляторе. Засовывая телефон в карман, Алёна направилась к бригаде. Фудин спешил следом. Щука, «спортсмены», Матушкин и даже Костик поневоле поднялись, а Маринка с Серёгой — нет.

Алёна оглядела всех — требовательно и ласково.

— Вот и покинул нас Егорушка… — напоказ вздохнула она.

Бригада не знала, что ответить. Алёна задумчиво отвела от лица лёгкую прядь. В последних мрачных отсветах заката было по-особому заметно, какая она, Алёна, красивая: строгие, правильные и точные черты лица — и мягкая полнота, словно бы чувственность созрела в запрете до полной спелости. Да, Егор Лексеич сумел подыскать себе редкую женщину.

— Но некогда вам, ребята, булочки греть, — сказала Алёна.

Бригада молчала.

— Жизнь-то, она не закончилась, — продолжила Алёна. — Война идёт, сами помните. С Китая нас угнетают, враги всякие за границей. Егор Лексеич — он за страну боролся. Нам тоже надо за неё помогать. Страна «вожаков» требует, чтобы взрывчатку делать. Так что уж не подкачаем.

Бригада по-прежнему молчала. А на Серёгу словно бы волной холода вдруг накатило прошлое — то время, когда Егор Лексеич был жив, а Митяй ещё не появился, когда Харлей трахал племянницу бригадира, а он, Серёга, как лох, позорно рыскал вокруг… Это тогда верилось про войну и про помощь стране… Хер вам: обратно в это прошлое Серёга не желал.

— Вернёмся на базу, покушаем, а завтра за работу.