|
Это было не лучшим времяпрепровождением со всех точек зрения. Все остальное время, свободное от трудовых повинностей, он лежал во дворе, читал журнал «Фотография в СССР» — а этого журнала обнаружились залежи на чердаке, — по временам пересекал двор, обливался из шланга холодной водой. Затем он водружался на деревянный щит и опять лежал, не вставая, так долго, как хотел. Варвара Львовна нашла себе какую-то работу, чем-то торговала, приходила около десяти с пакетом бананов. Бананы Зверев уже возненавидел, а Варварой Львовной тяготился, хотя она этого еще не чувствовала. Появился у него еще один товарищ, вернее, два.
Однажды во двор Варвары Львовны пробрался огромный кот. Вернее, не пробрался, а вошел так, как входит президент большой автономии. Кота звали Коровьевым, по прямой аналогии с персонажем всемирно известного романа. Хозяина кота звали Курбаши. Пьянь забубенная, мастер на все руки, в данное время безработный и вдовый. Чем не пара Варваре Львовне? Видимо, что-то между ними и происходило когда-то, но теперь пробежало нечто вроде кота. Едва утром оказавшись на улице, Коровьев, особь редкой пушистости, фантастического ехидства и редкой невоздержанности, находил себе предмет для утоления плоти. Время суток и года роли абсолютно не играло. И около калитки Курбаши все время слонялись какие-то киски. Сектор был частным, улица тихой. Играли дети, вязали старушки, шли в магазин с бидончиками граждане. Публичное регулярное соитие Коровьева нравилось не всем. Курбаши пытался было усовещать своего любвеобильного товарища, не кормил его дня по два, а то и по три, но тщетно. Зверев уже успел подружиться с Курбаши — Самошкиным Василием Ивановичем, ранее под судом не бывшим, наладчиком аппаратуры с механического завода. Иногда они коротали время за трехлитровой банкой жигулевского или ходили купаться на залив. Он был недалеко. В полутора километрах. Курбаши мог говорить о своем коте часами. Иногда у Коровьева наступали необъяснимые отрешения от бытовых реалий. Тогда он ложился на коврик возле платяного шкафа и думал. И даже когда Курбаши вставал ночью испить отвара из заповедных трав, до сбора коих он был большим любителем, он обнаруживал, что кот лежит с открытыми глазами и думает. Глаза у кота светились, и в них видел Курбаши бездны миров и космические глубины. Курбаши присаживался рядом, поглаживал кота по спине, чесал у него за ухом, говорил: «Ты не майся, дяденька, скоро дожди пойдут». Дожди оба любили необыкновенно. В день, когда начинало лить из небесной прорвы, когда начинало капать и моросить, они усаживались у окна. Курбаши доставал проигрыватель, который в иные времена был спрятан далеко и надежно, и слушал песни своей молодости. Кот провожал каждую пластинку глазами и переживал. Словно надеялся, что наконец-то хозяин поставит любимую. Хозяин не ставил. Шел дождь, то переставал, то опять начинался, и Курбаши с Коровьевым совершали свое бесконечное бдение. Курбаши говорил, рассуждал о жизни, кот слушал, поддакивал, временами возражал. И был Коровьев в такие дни добрым и торжественным. Но совсем недавно он был отравлен неизвестным гражданином и вчера скончался дома, на коврике у платяного шкафа, хотя, согласно традициям, по которым птицы осенью летят на юг, а коты встречают смерть в одиночестве, он должен был уползти в какой-нибудь подвал и встретить смерть там. Когда однажды Курбаши, удивленный необычайно долгим отсутствием Коровьева, стал подозревать неладное, тот нашелся в огороде. Выглядел он ужасно. В свалявшейся шерсти сновали блохи, которых он даже не пытался достать. Курбаши засуетился, как мог привел кота в порядок, стал заставлять его пить молоко и воду, но безуспешно… В том, что кот отравлен, сомневаться не приходилось. Были на то веские доказательства. Кот лежал теперь на своем коврике у платяного шкафа. Ночью Курбаши вскакивал, смотрел, не лучше ли другу. Тот лежал, дыша доверчиво и недоуменно. |
