Моррис Дэвид в этом смысле был исключением. У него тоже было имение и импрессионистская картина, которая при нажатии кнопки поднималась, открывая объективы кинопроекторов. Ему досталась жена с хорошим вкусом, о которой он говорил, что она — его судьба. Но Моррис любил вспоминать об улице Хестер. И на самых блестящих званых обедах в Беверли-хиллз, когда напоказ выставлялись самые крупные бриллианты, ему доставляло удовольствие нарушать это шоу, произнося на идиш разные выражения времен своей юности, и чем они были круче, тем больше ему нравилось щеголять ими. Эти грубые изречения, небрежно оброненные на официальном обеде, обычно вызывали гомерический хохот и превращали самого напыщенного воротилу кинобизнеса в объект насмешек. Его жена обычно притворялась, что не понимает ни слова, а все присутствовавшие неевреи выглядели понимающе смущенными. Барбара уже давно не пыталась останавливать его грубости на идиш. Какими бы ни были его недостатки, а их у него было много, она знала, что он обладал теплым и щедрым сердцем. Поэтому, когда Габриэлла спросила свою тетю, не обидится ли Моррис, если она попросит у него денег взаймы, Барбара ответила:

— Конечно нет. Почему он должен обидеться?

Моррис немедленно откликнулся на ее просьбу. Он любил Габриэллу и с большой теплотой относился к памяти ее деда Виктора, который финансировал его первый фильм много лет тому назад. Габриэлла рассказала ему о своих планах, о роли Эрики в этих делах и о своей мечте создать свой салон. Он внимательно выслушал ее, попыхивая сигарой, а потом спросил:

— Сколько тебе нужно?

— Огромную сумму, — выпалила она.

— Я кручусь в кинобизнесе, что значит «огромная сумма»? Сколько?

— Двадцать пять тысяч долларов.

— Это столько, сколько дядя Дрю пытался тебе дать на Рождество шесть лет тому назад, а ты бросила чек ему в лицо?

— Я бы и снова это сделала! — сказала она.

Он улыбнулся:

— Хорошо. Я бы тоже так сделал.

Он поднялся, подошел к своему письменному столу и выписал чек. Он принес его и подал Габриэлле. Чек был на тридцать тысяч долларов.

— Но, дядя Моррис, я же просила только на двадцать пять…

— Пять тысяч сверху — это мой подарок. Используй их для того, чтобы сделать салон уютным. Fun drek ken men kayn koyletsh mit flekhten.

— Что это означает?

— Из дерьма не сделаешь конфетку.

Она рассмеялась, обняла и поцеловала его.

Свой салон Габриэлла открыла в День всех дураков, первого апреля 1940 года. Помещение было маленькое — демонстрационный зал и мастерская позади него, — но Габриэлле и этого было достаточно: она хотела, чтобы он оставался небольшим, для узкого круга, и безупречным. Она сама руководила его переоборудованием, воевала с архитектором, спорила с плотниками и в конечном счете добилась того, к чему стремилась: чистый, современный нью-йоркский интерьер, что в то время было большой редкостью в Лос-Анджелесе. В салоне многого не хватало, но то, что имелось, было высшего качества: ведь одежда здесь должна была быть на уровне высокой моды. Несколько стульев модели «барселона», один фикус в изысканной китайской вазе, серое ковровое покрытие на полу, а на стене — большое полотно в стиле модерн кисти мексиканского художника. Окна на Уилширский бульвар были задрапированы белыми занавесями, которые пропускали мало света, но зато закрывали вид на улицу: она не хотела, чтобы клиентки разглядывали машины на улице. Она наняла итальянку-продавщицу по имени Лукреция Руссо. Двадцатипятилетняя умная и привлекательная Лукреция была из калифорнийской семьи виноделов из долины Напа и мечтала стать художницей.