— Сказать по правде, Витторио, мой муж был против твоего приезда. Я сама все устроила… купила тебе билет на свои деньги. Но я уверена, что как только он тебя увидит, то полюбит так же, как я.

Витторио обдумывал слова Элис, не отрывая взгляда от ее лица. Потом спросил:

— А вы меня любите, синьора?

Поддавшись внезапному порыву, не обращая внимания на толпу вокруг, она обняла мальчика и прижала к груди.

— Очень, — прошептала она. — Ты станешь моим сыном независимо от того, что скажет Огастес.

Через мгновение викторианское представление о благопристойности заставило Элис выпустить мальчика из объятий. Витторио впервые осознал, что нужен американской синьоре.

Несколько минут спустя коляска остановилась у «Декстер-банка» на Пайн-стрит, 25, и швейцар в цилиндре открыл дверь перед миссис Декстер и ее юным питомцем. Элис повела мальчика в банк. Миновав главный операционный зал с мраморным полом, причудливыми колоннами из того же материала, потолком темного дерева, который украшали кессоны, и изысканными коваными решетками, защищавшими кассы, Элис и Витторио прошли к кабинетам членов правления. Мистер Гримзби, личный секретарь Огастеса, пропустил их в обшитый деревянными панелями кабинет президента. Огастес поднялся из-за тяжелого резного стола, над которым висел его собственный большой портрет в золотой раме. Витторио взглянул на этого внушительного человека с густыми бакенбардами и холодными глазами.

— Огастес, это Витторио, — сказала Элис и по-итальянски пояснила: — Это мой муж.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, Огастес довольно долго рассматривал сицилийца. Ответный взгляд Витторио был так же бесстрастен. Затем Огастес жестом указал на два стула и сказал жене: — Переводи мои слова, пожалуйста.

— Разумеется.

Они сели, сел и Огастес. После долгой паузы, банкир снова заговорил:

— Скажи ему, что его привезли сюда против моего желания.

— Я уже сказала. Думаю, ты мог бы, сделав над собой усилие, проявить больше гостеприимства.

— Это ни к чему, Элис. Я хочу, чтобы мальчик не питал иллюзий относительно своего положения в нашем доме.

— Но он же только что сошел с корабля…

— Ты сделаешь то, что я говорю! — прогремел Огастес.

Элис сдалась.

— Скажи ему, — продолжал банкир, — что, хотя ты привезла его без моего ведома, раз уж он здесь, я чувствую за него ответственность. Нечего и говорить, что я о ней не просил, но и не собираюсь от нее отказываться.

Элис перевела. Витторио слушал молча, не сводя с Огастеса глаз.

— Скажи ему, — опять заговорил Декстер, — что я дам ему образование, еду и кров.

Элис перевела.

— Однако об усыновлении не может быть и речи.

— Огастес!

— Скажи ему!

— Нет! Ведь все задумывалось ради того, чтобы он стал нашим сыном.

— Я говорил тебе, что не хочу иметь наследником итальянца! — произнес Огастес ядовито. — Если ты не можешь иметь детей, значит, это наш крест.