— Ты не знаешь его! Как ты можешь так о нем думать!

— Скажи ему.

— Нет!

— Элис, или ты делаешь, как я говорю, или, клянусь Богом, я вышвырну этого итальяшку на улицу!

Она на мгновение закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Потом сказала по-итальянски:

— Мой муж говорит, что некоторое время мы не сможем тебя усыновить, но потом все устроится…

— Ты точно переводишь мои слова?

— Да, Огастес.

— Скажи ему, он может жить с нами, но ни при каких условиях не должен считать себя нам ровней.

— Огастес, это чудовищно!

— Скажи ему.

— Но кем он будет в нашем доме? Слугой?

— Да.

— Я не разрешаю. Это жестоко…

— Нет, будет так, как я сказал. Уверяю тебя, я не дам ему сесть мне на голову. Если ему не нравится, скажи, что я с удовольствием оплачу его проезд назад в Италию, но, разумеется, не первым классом. Более того, если он когда-нибудь начнет вести себя неподобающим образом, то есть безнравственно, как это свойственно его нации, я лично прослежу за тем, чтобы он понес должное наказание. Я не позволю этой заразе проникнуть в свою семью.

Элис была в ярости, но она дала себе слово не усугублять ситуацию. «Нужно дать ему время, — думала она. — Время. Он ведет себя так, чтобы отплатить мне, но потом полюбит Витторио… Я уверена…»

Она повернулась к мальчику и тихо сказала:

— Мой муж говорит, что сейчас было бы неловко делать тебя членом семьи. Прежде нам нужно лучше узнать тебя и полюбить. Поэтому пока ты поживешь у нас просто как постоялец. Конечно, так будет недолго. Что ты об этом думаешь, милый?

Витторио оцепенело смотрел в искаженное злобой лицо банкира. Потом наконец перевел глаза на Элис. Его трудно было обмануть. Он понял все, о чем здесь шла речь и какие муки переживала его благодетельница. Хрустальный башмачок оказался тесноват.

— Я понимаю, — ответил он, — синьор не хочет меня принять, но это не имеет значения. Я здесь, в Америке, и ничто не заставит меня вернуться назад, даже ваш муж.

Элис перешла на английский.

— Он понимает, — сказала она холодно.

— Хорошо. Я полагаю, он принадлежит к римско-католической церкви?

— Да.

— Не одобряя католицизма, я тем не менее не собираюсь оказывать на Витторио давление в вопросах веры. Однако мне хотелось бы, чтобы со временем он перешел в епископальную церковь. Скажи ему.

Элис перевела. Мальчик не сводил глаз с Огастеса.

— Нет, — возразил сицилиец, — я не откажусь от своей веры.

Когда ответ был переведен, Огастес пожал плечами:

— Пусть так, значит, мы понимаем друг друга. Ты собираешься везти его в Датчесс?

— Да.

— Я приеду туда послезавтра, как обычно.

Элис поднялась:

— Не кажется ли тебе, что следует сделать хоть какой-нибудь дружелюбный жест? Не мог бы ты по крайней мере поздравить мальчика с приездом в Америку?

Банкир снова перевел холодные глаза на юного сицилийца.

— Что касается меня, — ответил он, — то Витторио придется заслужить мою дружбу и уважение.

— Огастес, будь, как всегда, джентльменом. Хотя бы пожми ребенку руку.

Огастес встал, медленно вышел из-за стола и протянул руку Витторио. Тот тоже поднялся и пожал ее.

— Я желаю тебе не быть злым, — начал Огастес.

— О!

Он взглянул на жену:

— Этого достаточно, Элис.