— Я тоже заметил. Ладно, о них потом. Ты о себе расскажи. Ведь когда мы с тобой виделись в последний раз, ты с большевиками был. Сейчас вроде у Колчака. Или это камуфляж?

— Не камуфляж. Я ушел от большевиков.

— Почему? Стали невыносимы реки крови? Странно для тебя.

— Скажем так, я понял, что те, кто готов уничтожить столько людей, кто наплевательски относится к чувствам, вере и элементарным правам простых людей, никогда не построят достойного общества. Может, некоторые из них и верят, что ведут страну в рай, но на самом деле они тащат ее в ад.

— Слава Богу, понял.

— То, что я увидел, пока пробирался в Москву из Эстонии, просто убило меня. Продотряды, грабежи, зверство. Нельзя же так со своим народом!

— А с чужим можно?

— И с чужим нельзя. Но это же свои! Я должен перед тобой извиниться. Я помешал тебе предотвратить все это, когда еще было возможно. Я был неправ.

— Да ладно, чего уж теперь. — Чигирев отвел глаза. — Значит, ты теперь у Колчака?

— Да. Всю эту вакханалию надо остановить. Хоть как-то.

— И для этого ты пошел к белым?

— Хоть как-то, Сергей. Белые, по крайней мере, не будут устраивать такую мясорубку, какую устроили большевики. А потом можно повлиять на новое правительство, убедить…

— Блажен, кто верует, — усмехнулся Чигирев.

— Но надо же что-то делать. Я не могу стоять в стороне, когда творится такое!

— Пожалуй. А в Петроград ты как попал?

— Я убедил Колчака, что надо вступить в переговоры с Пилсудским и Маннергеймом. Но вот с Маннергеймом ты меня опередил.

— Да, большой прогресс. Но с Пилсудским времени лучше не трать. Он убежденный русофоб. Белых он поддерживать не будет. Разве только на словах.

— Я это уже понял, без малого месяц в Варшаве проторчал. Кстати, видел Янека.

— Как он?

— Великолепно. Высоко летает. Кстати, пытается поменять историю Польши.

— Я знаю. Конечно, послать его в Польшу было моей ошибкой. Басов сыграл со мною злую шутку. Вот уж действительно, самое жестокое наказание — это когда тебе помогают осуществить мечты. Что же касается планов Ванечки поменять историю… Вряд ли у него получится.

— Почему?

— Польское общество еще не готово идти на компромиссы с соседями. Оно придет к этому только после Второй мировой и сорока лет коммунистического режима. Я был в Польше, я видел их.

— Ты говоришь почти как Басов. Но ведь и ты сам хочешь поменять историю.

— Я верю, что Россия созрела для демократии. Не могу не верить. Я ведь живу здесь с четырнадцатого года. Пусть только часть столичной интеллигенции, пусть небольшая часть мещан, но они уже готовы. То, что произошло в нашем мире, могло быть только случайностью. Я должен дать здешним людям шанс.

— А если ты ошибаешься? Если они не готовы?

— Все равно я постараюсь дать им шанс. Если они не воспользуются им… значит, не время. Но я сделаю все, что от меня зависит. Моя совесть будет чиста.

— Что ж, давай попробуем.

Чигирев удивленно посмотрел на Крапивина:

— Ты хочешь мне помочь?

— Почему бы и нет? Я хочу остановить бойню Гражданской войны. Ты тоже. Вместе у нас больше шансов, чем порознь.

— Но ведь я хочу построить демократию, гражданское общество, дать либеральные свободы. Ты же всегда презирал либералов.

— Пусть так. Это все равно лучше, чем диктат. По крайней мере еще никто не доказал, что если страна демократическая, то она обязательно должна быть слабой и в ней должен царить бардак.