– Вам жаль? – переспросила я медленно.

Возможно, он говорил правду. Но ему не было так жаль, как мне, и он не понимал, что я пережила ночью.

– Вы были пьяны. Вы помните это, сударь? Он сделал нетерпеливый жест.

– Да, после нашей с вами ссоры я напился. Но в конце концов, это не причина, чтобы два дня подряд дуться на меня.

– Причина в другом, – прошептала я.

Он выпустил мою руку, лицо его стало каменным. Я знала, что ему неприятно все это слышать, но молчать больше не хотела. Целый год я молчала – это не исправило положения. Мои ложь и скрытность не пошли во спасение. Может быть, настала пора использовать правду.

– Видите ли, Франсуа, причина в том, что вас никогда нет рядом… Когда мне трудно и когда я, ваша жена, нуждаюсь в вас, моем муже, мне на помощь приходит кто угодно, только не вы. Помните, как вы бросили меня в Пале-Рояль? Мне помог Клавьер. А нападение ваших революционеров на Версаль, когда я была на волосок от смерти, – где были вы тогда? Меня спас Лафайет. А сегодня ночью, Франсуа, сегодня ночью нашему ребенку было плохо. Это была слегка и ваша вина, но вы спали, даже не задумываясь над этим. Все это повторяется настолько часто, что превращается в правило.

Франсуа сжал челюсти. Я смотрела на него устало, печально: он был уже не пьян, но с похмелья выглядел не слишком хорошо. Трезвый и спокойный, он уже не вызывал у меня неприязни, но какую тоску я ощущала, читая на этом лице выражение непреклонности и сухости. А может быть, даже черствости, которую ничто не сможет пробить. Он не умел чувствовать глубоко и тонко, и я была вынуждена это признать.

– Я люблю вас, – прошептала я уныло, – но я несчастлива с вами, Франсуа.

– Несчастливы! – повторил он. – Вы начитались романов и просто не можете жить обыденно! Мне, если хотите знать, тоже надоела вся эта чепуха. Я не прекрасный принц, и мне нужна обыкновенная жена – такая, которая не заливалась бы слезами о былом блеске, следила бы за хозяйством, создавала в доме уют, а меня… меня не пыталась бы перекроить по своему образцу!

– Я? Я пытаюсь вас перекроить?

– Разумеется! Разве я не вижу, что вы хотите, чтобы я стал похож на тех… тех ваших версальских проходимцев!

Он вскочил на ноги, заложив руки за спину, прошелся по комнате, потом резко повернулся ко мне.

– Я женился на вас. Чего же вы еще хотите?

Я почувствовала, что от подобного заявления у меня голова идет кругом и немеет язык.

– Я хочу любви. Просто любви! Я лишь хочу, чтобы вы не вваливались ко мне в два часа ночи, пьяный как сапожник, не насиловали меня как первую попавшуюся шлюху! Чтобы вы имели ко мне хоть самую малость уважения! И вообще… вы… вы заботитесь только о себе, используете меня… за два года знакомства с вами я была удовлетворена только один раз!

Похоже, он был поражен, услышав такое от меня, а скорее всего, вообще не подозревал, что дамы могут задумываться или даже говорить о подобных вещах. Пауза продолжалась всего несколько секунд, и я знала, что долго он у меня не задержится: уж слишком жестоко я ранила его мужское самолюбие.

Он вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в оконных рамах.

3

Я долго потом раскаивалась в том, что допустила все это. Я вела себя так, будто меня с Франсуа абсолютно ничего не связывает, будто мы в любую минуту можем расстаться без всяких для нас последствий. Конечно, материально я от него ничуть не зависела. Но ребенок… Я, вероятно, просто безумна, если так легко сбиваюсь на ссоры, говорю самые жестокие слова, точно пытаюсь сжечь за собой все мосты. Франсуа – мой муж, и ребенок, которого я жду, – это его ребенок.