– Они мертвы, капитан! Все! – прокричал он, однако голос его напоминал скорее хрип. Находившиеся в шлюпке почувствовали при виде его лица, как волосы у них на голове зашевелились, потому что им показалось, будто они созерцают сейчас человека, который только что заглянул в ад.

– Нет!

Это был крик Чины, выведший Горацио Крила из состояния оцепенения, в котором он пребывал. Повернув голову, капитан увидел, что она начала карабкаться вверх по лестнице, и тотчас вскочил на ноги, чтобы удержать ее.

– Подожди, детка! – Его рука вцепилась в ее рукав, но тонкая ткань разорвалась, и прежде чем кто-либо другой смог ее остановить, она оказалась на палубе.

– Брэндон! Филиппа!

Ответом на ее безнадежные вопли стало только дружное хлопанье крыльев многочисленных птиц, которые с пронзительными криками поднялись в воздух. Чина не обращала внимания ни на них, ни на человеческие останки, разбросанные вокруг и источавшие ужасный запах тления.

– Брэндон! Филиппа! Где вы?

В горле распростертого перед лестницей тела застряла стрела, в широко открытых глазах отражалось солнце. Судорожно сглотнув, Чина переступила через него и начала спускаться в трюм, где только шорох крысиных лап да ее полный отчаяния голос нарушали тяжелую тишину.

Под одной из дверей в конце длинного, плохо проветриваемого коридора она увидела свет и, открыв дверь, оказалась в помещении корабельной кухни. В плите еще горели дрова, а в воздухе стоял удушливый запах подгоревших блюд. Кок – ибо скорее всего именно им было лежавшее на полу тело – готовил ужин, когда на него напали, потому что в окровавленной руке он все еще держал поварешку. Увидев, что у него отрублена половина пальцев, а по полу среди остатков еды ползают полчища тараканов, Чина, с усилием сдерживая рвотные позывы, отпрянула в страхе назад и споткнулась о другое тело, возле самой двери.

Девушка пронзительно взвизгнула и, поскользнувшись в разлитом масле и крови, едва не упала. Выскочив из камбуза, она столкнулась в коридоре с каким-то человеком, который только что спустился по трапу, услышав ее крики. Снова взвизгнув от ужаса, она набросилась с кулаками на стоявшего перед ней незнакомца, однако тот тут же схватил ее железной хваткой за руки.

– Тише, Чина, не пугайся, – прошептал ей в ухо знакомый голос.

– Этан! – выдохнула Чина с облегчением.

Он прижал ее крепко к себе, и она почувствовала вдруг, что ей уже не так страшно. Когда же через мгновение ее начала бить неудержимая дрожь, Чина подняла голову с его плеча и, обратив к нему заплаканное лицо, заглянула ему в глаза.

– Брэндом и Филиппа...

– Да, я знаю. Капитан Крил мне сказал.

– Я не могу их нигде найти, – продолжала Чина испуганным шепотом. – Всех, кто был на корабле, поубивали! О, Этан, ты видишь, что они здесь натворили?

Этан только мрачно кивнул головой. Губы его сжались, а глаза сузились от злости при виде того, что сделали с ней ужасы и потрясения последних двух дней. Чувствуя, как она дрожит, он поднял ее на руки и отнес в просторную каюту, которую занимал раньше капитан «Мальхао» и которая оказалась на удивление чистой и проветренной, так как в открытые окна залетал свежий ветерок.

Опустив Чину в мягкое кресло, он нашел где-то гравированную серебряную фляжку и налил ей оттуда в стакан какого-то питья. Она выпила с готовностью напиток, но тут же закашлялась, ибо крепкое зелье обожгло ей горло. Через минуту, однако, по ее телу пробежала приятная теплота, Чина перестала дрожать и посмотрела на Этана глазами, в которых уже не отражался страх. И тут ей пришлось пережить новое потрясение: она заметила, что вид у Этана был до крайности изможденный и затравленный. Но времени анализировать свои чувства у нее не оказалось, поскольку Этан, облокотившись на стол прямо перед ней, спросил требовательно:

– Что, черт возьми, хотела ты доказать, когда убегала поспешно из моего дома? Разве тебе не ясно, что сингапурские улицы не место для женщины, тем более в таком одеянии, как у тебя?

Чина в ответ могла только хлопать глазами, а он все читал и читал нескончаемую лекцию, которая призвана была ее запугать и образумить, и казалось, что его гнев только усиливается оттого, что она слушает его с полной покорностью.