Оливер не знал, сколько дней провел в подобном состоянии. Дни. Недели. Жена и дочь бежали в спешке, оставив заполненный продуктами холодильник. Оливер опустошил его. Затем, убегая от реальности, опустошил бар. Но реальность догнала его.

Он открыл глаза и заставил себя подняться. Был вечер. Голова болела. Желудок выворачивался наизнанку. Оливер включил холодную воду и пил, пока его не вырвало. За время беспамятства вирус изменил тело сильнее, и теперь его левая рука была похожа на негнущийся протез, а правое плечо так сильно возвышалось над левым, что ему было тошно смотреться в зеркало. Изменилось и что-то еще. Что-то за спиной. Не то горб, не то просто небольшой нарост. Оливер не хотел этого знать. Он достал пистолет и засунул дуло себе в рот. Весь мир замер. Затем жизнь понеслась перед глазами безумным хороводом. Особенно последние недели, месяцы. Вирус, дети-монстры, комплекс «Зеленый мир», Габриэла Хадсон, которая выращивает монстров…

– А, какого черта! – проворчал Оливер, решив, что вышибить себе мозги успеет в любое время. Сейчас куда приятней было найти причину всех неудач, на которую можно обрушиться накопившимся гневом. Причину, у которой есть лицо. – Габриэла Хадсон.

Оливер вышел из дома и отправился в «Зеленый мир». Охранника не было. Стеклянные двери разбились после нескольких ударов рукоятью пистолета. Оливер снял оружие с предохранителя. Он планировал узнать у Габриэлы, как убить созданных ею монстров, уничтожить их всех, а затем уничтожить саму Габриэлу. Вот тогда уже можно будет думать и о самоубийстве. Но когда Оливер оказался в лаборатории Габриэлы, его охватил ужас. Клетки, где содержались монстры, были пусты. Из семи тварей осталась одна. Самая слабая. Не ребенок и не чудовище – нечто среднее, что не имело право появляться на свет – в последнем Оливер не сомневался. И это нечто менялось, готовилось к прыжку, чтобы перегрызть горло своему создателю, который был готов к этому, ждал этого.

Оливер прицелился и выстрелил в тварь. Грохот выстрела эхом прокатился по пустым помещениям. Пуля попала твари в голову. Вернее, уже не твари – ребенку, чьи уродливые формы снова стали человеческими, обманывая глаз. Габриэла Хадсон что-то сказала, но Оливер не услышал – от выстрела заложило уши. Он прицелился и снова нажал на курок. Затем еще раз и еще. Он выпустил в корчащуюся на полу тварь всю обойму, перезарядил и снова начал стрелять. Оливер не собирался останавливаться. Он уже видел, как избивает тварь ногами, когда у него закончатся патроны. Избивает до тех пор, пока от монстра не останется бесформенная лужа плоти и крови, или из чего он там сделан? В его уродливом теле хватит сил. В его воспаленном сознании хватит ненависти. Так думал Оливер, пока дряхлый на вид старик бесшумно не подошел к нему со спины и не свернул хрупкую шею. Жизнь покинула тело мгновенно. Колени подогнулись. Оливер упал, уставившись мертвыми глазами в потолок.

– Не могу смотреть, как люди издеваются над ними, – сказал старик, указывая на ребенка-монстра.

Габриэла не двигалась, не дышала. Зияющие пустотой раны от выстрелов на теле ребенка-монстра затянулись. Он боязливо поднялся на ноги, насторожился, обнюхивая старика, зарычал, попытался выпустить клыки. Старик ударил его ногой. Габриэла услышала, как хрустнули кости. Ребенок-монстр пролетел мимо нее, ударился об стену, сжался, захныкал.

– Ты могла вырастить из них людей, но предпочла вырастить монстров.